Всё о том же гудят провода

– Тебе двадцать пять, хён, – укоризненно говорит Чонин, задрав голову. Чонде смотрит на него сверху вниз, сидя на ветвях старой вишни. Одной рукой обнимает ствол дерева, а пальцами другой – гладит шершавую кору. Тонкие веточки цепляются, путаются в волосах и колют щёку, но Чонде не обращает на них внимания. Совершенно не по-взрослому дуется на Чонина и беспечно болтает ногами. – Слезай, – просит Чонин, едва дотягиваясь до щиколотки Чонде, которую тут же обхватывает и тянет легко – чтобы не напугать и не свалить, но показать свою решительную серьёзность. – Или я сам тебя сниму. – Если слезу, сразу прибегут эти, – Чонде кивает в сторону забора. – В жёлтых шмотках. И спилят её под корень, – он любовно прижимается к дереву щекой и добавляет твёрдо: – Не позволю! Чонин вздыхает. Он и подумать не мог, что поездка за город к бабушке Чонде обернётся локальной катастрофой: зимой большая вишня на заднем дворе лопнула вдоль ствола и рассохлась, и их приезд совпал с приездом работников, готовых за небольшую плату лишить Чонде детства (Чонде сам так сказал, помрачнев и наморщив нос). Чонин попросил его не расстраиваться, бабушка – не мешать, а Чонде решил саботировать спил. Теперь Чонин стоит, рассеяно поглаживая его лодыжку, и не знает, что ему делать. Чувствует себя дураком – рука уже затекла, а Чонде отказывается слезать из вредности и упрямства. Чонин вздыхает и говорит: – Расскажи. – О чём? – спрашивает Чонде, щуря глаза. – О ней, – Чонин опускает руки и кивает на вишню. – Тогда поднимайся. И Чонин, размяв плечи, подтягивается на толстой ветке, перекидывает ноги на ветку напротив, двумя энергичными движениями взбирается выше и устраивается рядом с Чонде по другую сторону ствола. Чонде восхищённо присвистывает. Чонин улыбается ему насмешливо и специально подкатывает рукава футболки, чтобы можно было видеть, как мышцы прорисовываются под смуглой кожей. – Какой ты показушник, – притворно ворчит Чонде. – Фу таким быть. – Но ведь тебе это нравится, хён? – Чонин облизывает губы и утирает пот, выступивший на висках – середина весны в этом году на удивление жаркая. – Иногда мне кажется, что ты издеваешься, называя меня хёном, – Чонде отводит от лица длинную ветку и смотрит на Чонина в упор. – Слишком интимно у тебя получается. Я скоро начну краснеть. – Неужели ещё остались вещи, делая которые, я могу тебя смутить? – Их больше, чем ты думаешь, – признается Чонде. – Вот как, – Чонин опирается ногами на ветку внизу, чтобы, чуть привстав, податься вперёд и коснуться носом чужого носа. – Целоваться будем? – деловито уточняет Чонде. – Будем, – кивает Чонин. – Тогда вот, – Чонде достаёт из кармана джинсов жвачку и отправляет Чонину в рот одну подушечку, а себе – две. – Ты жадина и зануда, – грустно качает головой Чонин и садится обратно на свою ветку, меланхолично двигая челюстями. Чонде примиряюще гладит его по руке. И рассказывает. Рассказывает, что вишня эта была всегда, с самого начала – вселенной, мира и его жизни – как казалось маленькому Чонде. Он каждое лето проводил у бабушки на даче. Всегда отчаянно жалел, что не может увидеть вишню в весеннем цветении, но с каждой неделей ягоды на ней зрели, наливались густо-фиолетовым и призывно темнели в зелёной листве. Чонде обдирал коленки и ладони, пытаясь добраться до самых вкусных – тех, что на вершине. Бабушка ругала его за опасное бесстрашие, но по-доброму: знала, что с мальчишками сладу нет, поэтому прятала улыбку и советовала поберечь кости. Чонде со смехом отвечал, что он – обезьянка. А обезьянки никогда с деревьев не падают. У них такого свойства нет. Чонде вспоминает и сам улыбается непривычно мягко – улыбкой ребёнка, каким он когда-то был. Говорит о том, как любил прятаться на вишне, не от кого-то, а вообще. Сразу от всего: от родителей, которые крутились на пяти работах на двоих, и Чонде едва видел их – обычная, в общем-то, история небогатой городской семьи, особенно теперь, через призму прожитых лет, но тогда Чонде не понимал и обижался; от нечутких одноклассников, ехидно подкалывающих за немодные кроссовки и дешёвый телефон; от необходимости выбирать дорогу, которой придётся идти и выживать. Когда ему исполнилось семнадцать, он больше всего на свете хотел петь. «Недопустимо», – сказал отец. «Наивно», – сказала мать. Чонин жалеет, что не может сейчас обнять Чонде, ткнуться носом в висок, пощекотать кожу насмешливым «хён», чтобы прогнать грусть во взгляде и неуверенность из кончиков подрагивающих пальцев. Хочется напомнить, что всё у него получилось, но Чонде расцветает даже от лёгкого касания губами к выступающей косточке запястья на плотно прижатой к стволу руке. Подмигивает Чонину и продолжает рассказ. О том, как сидел на вишне и думал. Мечтал, верил и понимал: веры недостаточно. Искал, за что зацепиться взглядом, чем отвлечься. Квадратом света в поздних летних сумерках – окно кухни. Бабушка у плиты. Варила, взбивала, выпекала. Такая же высокая и стройная, как на старом свадебном фото. Совсем Чонде на неё не похож, только одно общее и есть – улыбка тонкая, кошачья. Бабушка подняла голову, посмотрела прямо на вишню, и Чонде знал, что видеть она его не может, но всё равно помахал ей. А потом ловко слез вниз, с небольшой тарелкой неспелой вишни – кисловатой и водянистой, – занёс её на кухню, неловко потоптался на месте и, ягоду за ягодой, рассказал бабушке всё. Бабушка заложила дом. Через два года Чонде поступил в университет искусств на вокальное отделение. – Я бабушкину дачу всегда вспоминал, когда трудно было и страшно, – доверительно бормочет Чонде. – И вишню нашу… Я ведь так и не увидел, как она цветёт! Понимаешь, специально думал, вот приедем весной и… Может, через год?.. – Нет, – Чонин и хотел бы солгать, но не получится. – Ты же сам понимаешь, что она больше никогда не зацветет. Только высохнет совсем, гнить начнёт. И тебе больнее будет. Дай ребятам сделать свою работу. – Хён, – подсказывает Чонде. – Хён, – улыбается Чонин. – Пойдём чай пить, хён. Твоя бабушка заждалась. – Ты поможешь мне слезть? А то последние лет шесть я тренировал исключительно голосовые связки. – Не прибедняйся, – понижает голос Чонин. – Я знаю, что у тебя под футболкой. – Ну-ну, – лукаво блестит глазами Чонде. – Но на мистера-сплошные-мышцы я всё равно не похож. – Не похож, – соглашается Чонин. – Ты похож на эльфа. Чонде фыркает. Тонкими пальцами вытягивает ветки, запутавшиеся в волосах. Но в тайне радуется, что уже давно не обезьянка. Чонин помогает ему слезть с дерева. Прижимает спиной к стволу, вынимает изо рта жвачку и наклеивает над тёмной макушкой. Чонде свою неловко выплёвывает себе на футболку. Смущённо поджимает губы и опускает ресницы, подрагивание которых выдаёт Чонину его нетерпеливое предвкушение. Они целуются жарко, но недолго, потому что для темпераментного Чонина лишний десяток секунд страстного поцелуя может обернуться небольшой (тут бы Чонде поспорил) проблемой. – А теперь, – Чонде облизывается, – молись, чтобы бабуля из кухни этого разврата не увидела. – Иначе она накажет тебя, маленький двадцатипятилетний хён? – Нет, – Чонде счастливо и широко растягивает уголки губ. – Не меня – тебя. – Тогда я ещё могу сбежать. Через ваш забор в два счёта перепрыгну. – Вот вся твоя мужественность. Накосячил – и через забор. – Для упрёка звучит не слишком убедительно. – Знаю, – Чонде быстро целует Чонина в подбородок. – Просто я слишком тебя люблю. – Тогда как насчёт того, чтобы посадить вместо спиленной вишни новую. И приехать сюда весной? Если, конечно, твоя бабушка меня пощадит. – Как в дурацком романтическом фильме? – спрашивает Чонде, и глаза у него загораются. – Как в дурацком романтическом фильме. С совершенно невзрослым и неприлично-радостным криком Чонде виснет на Чонине, опутав его руками и ногами. Вокруг весна смыкает объятия.