Всё о том же гудят провода

Кёнсу знает, что у Чонде сильные руки, очаровательная улыбка и привычка сидеть на чём угодно, кроме стульев. А ещё – Чонде пьёт крепкий чай и не выносит запаха кофе, может заснуть во время совместных просмотров фильмов, а если не уснёт – то полезет целоваться, и кино Кёнсу всё равно не увидит. Чонде смеётся заразительно, говорит мягко и вкрадчиво. Рано просыпается и поздно ложится. Любит дорогие вещи, но не трясётся над ними: на столик из редкого дерева беззастенчиво швыряет связку ключей, за которыми по лакированной поверхности тонкой сетью тянутся царапины. С Чонде Кёнсу всегда чувствует себя важным, нужным и, может быть, единственным. Потому что больше ничего Кёнсу о Чонде не знает. Тот никогда не рассказывает о своём детстве, о студенческих годах и о своей работе. Каждое утро уходит из дома безупречно одетым: строгие классические брюки и свежая, белоснежная рубашка. Поверх накидывает тонкое пальто, не застёгивая его, и спускается к машине. Он не берёт с собой ничего, кроме телефона, и возвращается вечером – с пустыми руками, но увеличившейся суммой на карточке. Рубашка на нём не теряет ни в свежести, ни в белизне, и Кёнсу начинает сомневаться в том, что она всегда одна и та же. Но проверить, поставив метку – незаметным стежком по шву изнутри или точкой чернил под воротником, – Кёнсу не решается. Такое недоверие кажется ему малодушием. Он боится, что потом не сможет смотреть Чонде в глаза. Они живут вместе два месяца, и Кёнсу всё отчётливее понимает, что Чонде, когда не рядом, – совсем другой человек. Почти незнакомец. Он меняется, как только выходит из подъезда. Кёнсу наблюдает через щель между тяжёлыми занавесками, как Чонде медленно оглядывается по сторонам, но шагает резко, быстро и напряжённо, словно ждёт удара и готов к нему. У Кёнсу сомнение селится в груди. Ноет и тянет, не вынуть его, не выжечь. А Чонде по вечерам ласковый, смешливый. Сидит на широком подоконнике и смотрит, как Кёнсу отрисовывает манхву кадр за кадром. Чонде улыбается чему-то своему, терпеливо молчит и греет взглядом. Когда Кёнсу начинает тереть глаза и зевать, Чонде спрыгивает с подоконника, подходит со спины и обнимает. Целует за ухом раз, другой, третий. Спускает майку с плеча, чтобы потереться об него щекой – без всякого намёка, но с животной какой-то нежностью, от которой у Кёнсу внутри всё скручивает – ужасом радости или радостным ужасом. Потому что мысли его преследуют глупые. О ладони Чонде, поглаживающей шею. О том, что достаточно чуть сильнее обхватить и… – Спать пора, – всегда говорит Чонде, отстраняясь, и уходит в спальню. Кёнсу хмурит брови, перебирает эскизы и наброски. Некоторые – комкает и в корзину, другие – раскладывает по папкам. Возится ещё минут десять, из чистого упрямства. Не скажет, как ему приятна забота Чонде. Что не будь её, сидел бы Кёнсу до глубокой ночи, а потом весь следующий день передвигался бы по квартире жертвой асфальтоукладчика или несчастным зомби. – Мятой пахнешь, – шепчет Чонде, когда Кёнсу забирается под одеяло. – Всего лишь зубная паста, – бормочет Кёнсу. – Всего лишь, – улыбается из темноты Чонде и, не удержавшись, целует Кёнсу в губы коротко и сильно. Кёнсу только охает, когда их лбы едва не сталкиваются, а потом пихает его в плечо и отворачивается. Чонде примиряюще гладит его по спине. Он не любит спать в обнимку, но всегда ложится так, чтобы чувствовать Кёнсу тыльной стороной ладони. И стоит тому откатиться на край кровати или неудачно перевернуться – Чонде всегда просыпается. Кёнсу этого не знает. И вряд ли хотел бы знать, как бешено колотится у Чонде сердце, когда за ладонью, пусть на короткий миг, – пустота. Каждый день такой же одинаковый, как вечер, но не тягостной одинаковостью, а правильной – светлой и понятной. Кёнсу заполняет часы-без-Чонде полезными делами: рисует, готовит, составляет списки покупок. Переругивается по телефону с редактором, подолгу болтает с Чунмёном. Вообще-то Чунмён и есть его редактор, ответственный за выпуск манхвы, но только первые пятнадцать минут разговора. Потом – он просто Чунмён, бывший одногруппник, единственный близкий друг. В этом Чунмён и Чонде похожи: иногда Кёнсу может думать о них, как о незнакомцах, пока они далеко. Но на редкие встречи в маленьком кафе в самом центре города всегда приходит родной и привычный Чунмён. Однажды Кёнсу делится с ним своими сомнениями, наблюдая через огромное окно за снегом, кружащим в воздухе редкими хлопьями. – Иногда, – Кёнсу вертит в ладонях чашку какао, – иногда это пугает меня. – Тебя пугает Чонде? – уточняет Чунмён, отправляя в рот пышное пирожное. – Нет. Не он… Мысли о нём. О том, что он делает. Куда ходит. Откуда берёт деньги. – Думаешь, тут что-то криминальное? – Я не знаю. И от этого страшнее. Потому что, – Кёнсу смотрит сквозь стекло немигающим взглядом, – если с ним что-то случится, то никто не расскажет – что. Может быть, однажды он просто исчезнет. – Мне не нравится Чонде, – признаётся Чунмён. – Отказываясь говорить начистоту, он требует от тебя доверия, а сам ничего не даёт взамен. Это неправильно, Кёнсу. Кёнсу качает головой и опускает чашку на салфетку. Ведёт пальцами вдоль фарфорового края, тёплого ещё. Не объясняет Чунмёну, что Чонде в обмен на безусловное доверие возвращает гораздо больше. Пока они вместе, Кёнсу не будет нуждаться, не будет одиноким и не будет забыт, и ещё много всяких «не», пылью рассыпающихся перед простым «будет». Кёнсу в объятиях Чонде – будет. «А ещё», – думает Кёнсу, – «если Чонде рядом со мной, то не рядом – с кем-то другим». Что бы это ни значило. – Ты со мной не согласен, – улыбается Чунмён. – Но ведь всё равно придётся что-то решить. Или ты себя задушишь постоянными страхами. И любовь вашу задушишь, или что у вас там… Чунмён сникает и отворачивается, барабаня пальцами по столу. Разглядывает серую улицу, суетящихся людей, совсем не первый за эту зиму снег, которому, наверное, надоело падать, но только ради бесконечного падения он и существует. Кёнсу кривится, когда отвратительное слово «задушишь» повторяется дважды. В горле встаёт ком. Чунмён может ошибиться в тысяче мелочей, но в самом главном всегда окажется прав. – Но что мне делать? – устало спрашивает Кёнсу. Хочется биться лбом об стол или выбежать на улицу и нестись вперёд, не разбирая дороги, жадно глотая обжигающе-холодный воздух. – Что? – Выбирать, – Чунмён снова натягивает улыбку. – Я не могу так сразу. Это сложно… – Тогда не спеши. Подумай. Подожди. – Чего подождать? – Кёнсу закусывает губу и сводит брови к переносице. – Весны. – И станет легче? – усмехается Кёнсу. Чунмён пожимает плечами. Кёнсу не придаёт его словам и советам особого значения, но после дружеского и откровенного разговора в груди не так тянет. И в квартиру он возвращается лёгким, быстрым шагом. Чонде уже дома: у него всего две пары обуви, и обе стоят в прихожей. Кёнсу ставит рядом с ними свои потрёпанные кеды и скидывает куртку. Неслышно проходит в гостиную, потому что – ну так и думал, иначе быть не могло – Чонде спит. Тыльная сторона левой ладони плотно прижата к спинке дивана, а лицо его – расслабленное, почти умиротворённое. Кёнсу присаживается на корточки рядом с диваном и улыбается до глупого широко. Бодрствующий Чонде тут же затискал бы его за такую улыбку, чем смутил бы на целый вечер, но спящий кажется таким беззащитным, что Кёнсу хочет дотронуться, но так и не протягивает руку. Уходит бесшумно на кухню, возится у плиты. Старается делать всё быстро и бесшумно. Ужин получается очень-очень поздним, но у Чонде есть счастливое свойство – быть голодным всегда и везде. Его непомерный аппетит не отражается на жилистом, подтянутом теле, и Кёнсу даже немного завидует: сам он от постоянных перекусов и сидячей работы набрал пару лишних килограммов. Но Чонде в минуты особой близости гладит его живот и бёдра с прежней страстной жадностью, поэтому Кёнсу позволяет себе не волноваться хотя бы об этом. – Ты дома, – улыбается Чонде, заходя на кухню и протирая глаза. – И я безумно рад. – Я почти каждый день дома, – замечает Кёнсу, не отворачиваясь от плиты. – И я всегда этому рад. Но не каждый же день об этом говорить? – Чонде обнимает его со спины, утыкается носом в шею. – Чтобы острота ощущений не притупилась. Кёнсу щекотно, когда сухие губы задевают кожу, поэтому он ведёт плечом и бормочет что-то подозрительно похожее на «дурацкие нежности». Чонде усмехается и пристраивает острый подбородок ему на плечо. Тянет насмешливо: – Можешь бурчать сколько угодно, я-то знаю, что тебе мои нежности нравятся. – А вот и нет. – А вот и да. Ты улыбаешься. – Неправда, – Кёнсу сосредоточенно трясёт солонкой над кастрюлей. Чонде ничего не отвечает: просто разрывает объятие, чтобы тут же положить одну руку на плечо Кёнсу, а другой – огладить его шею широким движением и приподнять его лицо за подбородок самыми кончиками пальцев. В зеркальной дверце шкафа Кёнсу видит своё улыбающееся отражение. – Дурак, – шепчет он беззвучно, зная, что Чонде прочтёт по губам. Чонде смешно складывает губы, посылая воздушный поцелуй. И Кёнсу чувствует себя неприлично счастливым, а потом Чонде отнимает пальцы от его подбородка и ведёт ими ниже, кладёт ладонь на шею, большим пальцем оттягивая ворот футболки и поглаживая ключицу. Совсем легко трогает кадык, а у Кёнсу перед глазами темнеет. Простую ласку, любимую прелюдию Чонде он последние недели не может воспринимать спокойно. – Садись за стол, – просит Кёнсу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я разолью суп. – А может, ну его? – Чонде жмётся ближе. – Ну тебя, – возмущается Кёнсу. – Я сорок минут у плиты торчал. Ты же вечно голодный… – А ты немного злюка, – вздыхает Чонде и послушно отправляется за стол, но устраивается не на стуле, а на вычурной тумбочке, отделанной резными деревянными кружевами, которую доставили из-за океана за чудовищные (по мнению Кёнсу) деньги, но – какая жалость – она не вписалась ни в один гарнитур. Зато в кухню – пожалуйста. Здесь хранятся все неудачные покупки Чонде, из-за чего комната напоминает блошиный рынок. Пёстрый и нелепый. Кёнсу смотрит на белоснежную рубашку, сохнущую у электрического обогревателя и растянутую между двумя высокими пластмассовыми статуями античных богинь – Афины и Афродиты, которые почему-то похожи на Уму Турман и Анжелину Джоли. Чонде называет это авангардом, Кёнсу – мусором. Но всё это сейчас не имеет никакого значения. Кёнсу смотрит на рубашку и у него сжимается сердце от отчаяния и бессилия, но больше от того, что безусловное доверие, которого так ждёт от него Чонде, идёт мелкими трещинами. На душе паршиво. Кёнсу боится сделать выбор. Боится, что будет больно – что бы ни выбрал. Он начинает ждать весну. Каждый день спрашивает у себя: пора или не пора? Уйти или остаться? Требовать или молчать? Кёнсу плотно задёргивает шторы и под светом яркой настольной лампы рисует манхву про любовь. Про предательство. Про разбитые надежды. И всё это – не про них с Чонде. Листы ложатся в папки, стопки растут в вышину. История меняется, разрастается и давит на черепную коробку изнутри. Руки у Кёнсу не дрожат, линии выходят твёрдые, аккуратные, но под вечер спину сковывает болезненным напряжением, а карандаш едва не трещит между пальцами. Кёнсу ещё никогда не работал в таком темпе – единственно возможном для того, кто хочет забыть о тревогах и сомнениях. Он проверяет себя на прочность. Но неизменными остаются Чонде и его забота, с которой он заставляет Кёнсу отложить рисунки, разминает ему затёкшие плечи, дожидается в кровати, чтобы вместе лечь спать, даже если Чонде ещё пару часов не сомкнет глаз. Ничего не нарушает новую монотонность вечеров. Кёнсу ждёт весну, а пока она не приходит – работает. И в этот раз он так увлекается раскадровкой нового сюжетного поворота, что не сразу слышит, мелодию входящего вызова. Выныривает из творческого запоя Кёнсу с трудом, шарит под ворохом бумаги, нащупывая телефон. Отвечает, не глядя: – Да. – Я сегодня домой не приду, – спокойно говорит в трубку Чонде. – Не скучай без меня. И спать ложись. Отключается. Кёнсу слова не успевает вставить. Перезванивает Чонде несколько раз, но тот не берёт. Кёнсу откладывает телефон на край стола, недоумённо рассматривает эскиз перед собой и медленно комкает его. На часах почти половина второго ночи. Стопка листов в папке с пометкой «редактору» кажется вдруг ненужной и глупой. Кёнсу встаёт из-за стола и перебирается на кровать. Ложится на половину Чонде и поверить не может, что тот ничего не объяснил. Что придётся спать без него. Кёнсу и не уснуть без Чонде: он ворочается до утра, то заматываясь в одеяло, то сбивая его к изножью кровати. И когда так привык ко второму дыханию в тишине? Непонятно. И что без него делать – ещё непонятнее. Когда над городом занимается рассвет, Чонде щёлкает замком на входной двери. Кёнсу выходит в прихожую, прислоняется плечом к стене и смотрит, как тот расправляет пальто на вешалке. Рубашка светится белизной, пахнет – свежестью. Это Кёнсу чувствует, когда обнимает Чонде и носом ведёт вдоль воротника. А потом заглядывает ему в лицо и говорит серьёзно: – Не буду ждать весны. Зачем мне она без тебя? Давай просто… жить. Сегодня и вообще. Я не буду бояться. – Несвойственная тебе сентиментальность, – приподнимает брови Чонде. – Я не совсем понимаю, но… как скажешь. Просто жить – значит просто жить. Он целует Кёнсу смазано и жарко. Тянет в спальню, не разрывая объятий, и валится вместе с ним на кровать. Спрашивает лукаво: – Спать? – Спать, – простодушно зевает Кёнсу. Чонде смеётся и встает, чтобы раздеться. Кидает рубашку на стул. А потом заговорщицки говорит, раздёргивая занавески и распахивая окно: – А весну ждать или не ждать – поздно. Она уже наступила. Три дня как. Кёнсу садится на кровати и чувствует, как душная, тёмная комната наполняется светлой прохладой. Чонде улыбается и поцелуями-касаниями обещает, что Кёнсу никогда и ни о чём не пожалеет. Весной и правда становится легче.