Всё о том же гудят провода

Сехун рассматривает две юкаты, разложенные на кровати, и хмурится. Поворачивается к уткнувшемуся в экран ноутбука Чунмёну и спрашивает растерянно: – Мы правда должны это надеть? Это же халаты какие-то… – Если куратор сказал, что надо, значит надо, – отзывается Чунмён, не поднимая головы. – Куратор много чего говорит, – поджимает губы Сехун. – Я думал, мы сюда учиться приехали, а не таскаться ночью по улицам в странном шмоте. – Учиться! Да ты только и делаешь, что пропадаешь в торговых кварталах, рефераты пишешь на коленке, а по японскому у тебя самый низкий балл в группе. – Я не виноват, что все преподаватели так тараторят, что ни слова не разобрать! – И поэтому ты вместо того, чтобы ходить на дополнительные, слоняешься по городу… Ничего с тобой не станет, если этим вечером ты займешься тем же самым, только в юкате вместо джинсов. Тем более я свою тоже надену. – Спасибо, успокоил, – обижается Сехун и пристраивается на подоконнике. – Будем на пару позориться. Чунмён закатывает глаза и бормочет что-то неразборчивое про «национальный колорит», «уважение» и «нельзя быть таким ужасным». Сехун проверяет многочисленные чаты, листает лениво ленту инстаграма и вздыхает. Каждый вздох – все горестнее и горестнее, а когда Чунмён встает, потягиваясь, и говорит: «пора!», Сехун почти воет. Чунмён складывает свою юкату и скрывается в ванной, перед этим – пихает Сехуна локтем в бок, чтобы тот поторопился, и шепчет: «пожалуйста». Сехун преувеличенно страдальчески трет ребра, провожает Чунмёна неодобрительным качанием головы и робко трогает мягкий рукав оставшейся юкаты: – Глупость какая-то. Но деваться некуда: Чунмён не так часто требует чего-то, никогда не давит и всегда ненавязчиво заботится. Вдали от дома такие простые вещи очень много значат, и, раздевшись, Сехун с отчаянной решимостью ныряет в широкие рукава. Хлопковая ткань приятно льнет к телу, пояс удобно перехватывает талию, не давая широким полам разъезжаться и собираться в некрасивые складки. И все равно – непривычно. Голые щиколотки нелепо торчат из-под подола, Сехун уверен, что выглядит в юкате, как дурак. – Тебе идет, – сообщает Чунмён, возвращаясь в комнату. – Синий – твой цвет. Сехун хочет бросить в ответ что-нибудь язвительное, но замирает и рассматривает Чунмёна. Удивительно, но тот совсем не выглядит глупо или нелепо: темно-зеленая юката отлично сидит в плечах; обнимает тело, делая Чунмёна тоньше и выше, и даже щиколотки – не торчат, а трогательно белеют, притягивая взгляд. Сехун с трудом отводит глаза и тут же несется в ванную к зеркалу. Крутится перед ним, привстает на цыпочки, пытаясь увидеть больше. И успокаивается: все не так уж плохо. Может, юката и не идет ему так, как Чунмёну, но определенно – позориться не придется. – Колорит так колорит, – тянет Сехун, приглаживая волосы. Когда он заглядывает в комнату, Чунмён уже обут в аккуратные сандалии и вертит в руках два мешочка, перетянутых шнурками. Один он протягивает Сехуну. – Ну уж нет, – Сехун прячет руки за спину. – Это я точно не возьму. Чунмён пожимает плечами. Они выходят из общежития и идут к площади, раскинувшейся недалеко от университета. Витрины магазинов празднично сияют; над головами – ровные ряды картонных гирлянд, подсвеченных фонариками. Бамбуковые деревья вдоль улицы увешаны длинными полосками разноцветной бумаги. Чунмён объясняет Сехуну, что на этих полосках люди пишут свои заветные желания в надежде, что они обязательно исполнятся. Он даже предлагает остановиться и повесить несколько бумажек, разложенных на маленьком столике под деревом, но Сехун отказывается: он совершенно не знает, что загадать. А Чунмён смеется, подходит и берет одну полоску, пишет на ней маркером несколько японских иероглифов, прикрывая их ладонью, – любопытный Сехун норовит подсмотреть. – Что ты загадал? – спрашивает он Чунмёна, когда они отходят от дерева. – Секрет. Чунмён улыбается, а Сехун дуется. На площади они находят свою группу: студентов по обмену из разных уголков мира. Куратор оживленно расставляет их полукругом и рассказывает о звездном фестивале – танабата. Сехуну это слово кажется забавным, но он почти не слушает быструю японскую речь, а рассматривает одногруппников. Все они в юкатах, забавные и немного чужие. Сехун каждого окидывает внимательным взглядом, хмурится напряженно и наклоняется к Чунмёну, шепча ему на ухо: – Мне кажется, тебе дали девчачью юкату. – Почему? – удивленно спрашивает Чунмён. – У тебя у одного она в цветочек, – Сехун пропускает сквозь пальцы края чунмёновых рукавов. – У других парней не такие. – Ну и что. Не страшно. Сехун вздыхает: ничем Чунмёна не проймешь. Хотелось бы тоже быть таким – непосредственным, улыбчивым, но у Сехуна получается только ворчать и обижаться по любому поводу. Как Чунмён его только терпит? После нескольких групповых фотографий, сделанных подпрыгивающим от энтузиазма куратором, студенты разбредаются по праздничной площади. Чунмён оживленно беседует с Лу Ханем – высоким китайцем – и ходит с ним от палаток с едой к палаткам с напитками. Сехун плетется следом и вслушивается в их разговор: жуткую смесь английского и японского. Привычно не понимает ни слова и просто наслаждается теплым летним вечером, горячими пирожками и холодным чаем. А потом Чунмён пропадает. Еще минуту назад стоял рядом, под пестрым от бумажек деревом, а сейчас – его нет нигде, и зеленая юката не мелькает в толпе. Сехун испуганно вертится на месте и проклинает свою упертость: телефон не взял – некуда положить было, только сунул под пояс пару купюр. Вот когда бы пригодилась сумка-мешочек: повесил ее на руку и никаких проблем. Осознание собственной глупости как всегда приходит к Сехуну слишком поздно. Он медленно обходит площадь, сворачивает на примыкающую к ней улочку в поисках Чунмёна. Навстречу идут нарядные люди, смеются, громко переговариваются, и все – не те. Сехун прижимается спиной к витрине маленького кафе и шмыгает носом: несчастно и горько, но не от страха, а от того, что снова разочаровал Чунмёна. Просил ведь тот – не считать ворон, не отставать, не теряться, а Сехун ни одну его просьбу не выполнил. Наверное, Чунмён и дальше будет считать его ужасным, а, может быть, и вовсе поймет, что не стоит тратить на Сехуна время, и съедет из комнаты. Вон, хоть к тому Лу Ханю долговязому. Будет ему таскать завтраки из кофеен, исправлять ошибки в докладах и беззлобно воспитывать. А Сехун останется в жалкой компании глупости и упрямства. Перспектива ужасает. Сехун ковыряет мыском сандалии землю и опирается на стол, удобно попавшийся под руку. Ладонь ложится на что-то прохладное, шуршащее и тонкое. Сехун смотрит на примятую им стопку бумажек, берет одну – ярко-желтую – и вертит в руках. Влажные от волнения пальцы оставляю на ней следы. Сехун думает, что написать «пусть Чунмён найдется» – совсем по-детски, а «пусть не съезжает к Лу Ханю» – немного стыдно и малодушно. Так и не написав ничего, Сехун вешает пустую бумажку на тонкую ветвь бамбука, и мысленно загадывает все сразу, надеясь, что вселенная не решит, что он требует слишком много. Понаблюдав немного, как его желание развевается на ветру, Сехун возвращается на площадь и бездумно бродит в толпе. Накрапывает дождь, срывается тяжелыми каплями на лицо. Становится прохладно, Сехун обнимает себя за плечи и горбится, рассматривая стремительно темнеющий асфальт. Он окончательно падает духом, проклинает все на свете и почти готов вернуться в общежитие, когда его сильно толкают в плечо и тут же хлопают по груди. Сехун замечает сперва знакомые щиколотки, затем – не менее знакомые тонкие запястья, и, наконец, поднимает голову, чтобы заглянуть в рассерженное лицо Чунмёна, отступившего в сторону и воинственно сложившего руки на груди. – Ты, – говорит Чунмён. – Я, – растерянно отзывается Сехун. – Ужасный. Ты ужасный. Мы с Лу Ханем искали тебя целый час! – Вот и искал бы дальше со своим Лу Ханем, – мгновенно ощетинивается Сехун. – Дурак, дурак, – повторяет Чунмён. Сехуну кажется, что тот его сейчас бросит и будет тысячу раз прав, но Чунмён только вздыхает и тянет его за рукав под козырек палатки. Становится рядом, плечом к плечу, и смотрит на небо сквозь сетку гирлянд. Дождь усиливается, толпа редеет, некоторые – прячутся, кто-то спешит домой. Под козырьком становится тесно, Чунмёна оттесняют к самому краю, и Сехун меняется с ним местами, прикрывая от дождя: так себе способ попросить прощения, но Чунмён хмыкает и доверчиво прижимается спиной к его груди. Сехун не знает, куда девать руки и просто застывает, как истукан, шумно дыша Чунмёну в макушку. Говорит едва слышно: – Спасибо. Ну… что нашел меня. Не сердись только, я сам себя уже обозвал самыми плохими словами. – Я не сержусь. Просто волновался за тебя. Ты же такой… – Несносный и ужасный? – Несносный и ужасный, – соглашается Чунмён. – А ты правда волновался? – Ага. Немного. – Немного? – обижается Сехун, но тут же спохватывается и закусывает губу: решает больше не вести себя с Чунмёном, как озлобленный ворчун. – В такой праздник ты не мог потеряться так, чтобы не найтись, – говорит Чунмён с тихим смешком. Сехун молчит и пытается сообразить, что же Чунмён имеет в виду. – Эй, ты не слушал легенду, которую рассказывал куратор? – спрашивает тот, слегка оборачиваясь. – Нет, – признается Сехун. – Просто… он быстро говорил. Я не успевал переводить и… – Понятно, – Чунмён находит его ладонь своей и легко сжимает. – Я расскажу тебе. Сехун краснеет и неловко переплетается с Чунмёном пальцами, прячет получившийся замок в складках юкат и вслушивается в негромкий голос: – У небесного бога была дочь. Она каждый день пряла одежду своему отцу, но однажды загрустила. Потому что не могла никого встретить и полюбить. Тогда отец сжалился над ней и устроил встречу с молодым пастухом. Девушка влюбилась в него, и скоро они сыграли свадьбу. Но, увлеченные друг другом, они забыли о работе… Прямо как ты со своим торговым кварталом забываешь об учебе. Сехун фыркает Чунмёну в затылок, тот улыбается и продолжает: – И тогда небесный бог разлучил влюбленных, развел по разные стороны широкой реки. Но дочь его так страдала, что он позволил ей видеться с любимым лишь раз в году… И каждый год, в эту ночь они снова находят друг друга. Но если идет дождь, – Чунмён ежится, и Сехун теснее прижимает его к себе, неуверенно обняв за пояс, – они не могут встретиться. Сороки – их мост через реку – не прилетают... Вот такая история. – Грустная, – бормочет Сехун. – И получается, что сегодня они не встретятся! Дурацкий дождь. Чунмён кивает и говорит рассеянно: – Грустная, да. Но красивая. Заставляет надеяться. – Красивая, – повторяет Сехун, а потом, запинаясь, шепчет Чунмёну в ухо: – Ты тоже сегодня… красивый… очень, – и добавляет упрямо: – Хоть и в девчоночьем наряде. Чунмён смеется и поворачивается, чтобы взъерошить ему челку. Говорит, лукаво щуря глаза: - Думаю, дождь скоро кончится. И мы еще успеем к реке – посмотреть на фейерверки.