Nullum mendacium

Комната Себастьяна с самого утра оказалась пуста. Оглядев заправленную кровать и плотно задёрнутые шторы, пропускающие лишь небольшую часть света, Сиэль прикрыл за собой дверь, бесшумно проследовав к излюбленному креслу. Дом хранил непривычную для себя тишину, но именно здесь она была настолько плотной, что через неё не проникали другие звуки. Всё застыло и замерло, словно мираж, сотканный из обрывков туманных воспоминаний. Расслабленно вытянув ноги, утонув в тишине, точно в мягкой вате, Сиэль на минуту прикрыл глаза, наслаждаясь этой странной атмосферой, возникающей всякий раз, когда неуловимо стираются границы между эфемерным и реальным миром. Едва различимое тиканье часов, доносящееся словно сквозь толщу воды, успокаивало и гипнотизировало, унося мысли куда-то далеко к палящему ипанемскому солнцу. Когда тебе каждый день выедают мозги десертной ложечкой, подобное кажется настоящим раем. Возможно, об этом спасении говорил Себастьян? О вечном стремлении человека гнаться и мечтать о мгновении, которое, вероятнее всего, никогда не наступит. Не в этом ли его магическое очарование, не обречённо поблекнуть при столкновении с реальностью? Тихо вздохнув и слегка пошевелившись, чтобы скинуть с себя лёгкое оцепенение, Сиэль лениво оглядел комнату из-под опущенных век. Взгляд плавно заскользил по привычным вещам, пока не запнулся о новый предмет, едва различимый в полутьме. Заинтересовавшись, мальчик нехотя поднялся с кресла, подойдя к комоду. Небольшой виниловый проигрыватель. Сиэль едва слышно хмыкнул. Это было в духе Себастьяна — всячески потакать своим привычкам. Возведённые в некий ритуал, маленькие механизмы его мира наверняка продолжали бы функционировать, даже если бы на Англию внезапно упал метеорит. Оглядевшись в поисках пластинок, но так и не найдя ни одной, Сиэль потянулся к выдвижному ящику, рассчитывая отыскать их там. Неожиданный звук открывшейся двери заставил его невольно вздрогнуть и по инерции отнять руку, точно вора, пойманного с поличным. — Я думал, что не увижу тебя раньше обеда. Поставив на пол бумажный пакет, Себастьян пересёк комнату, ловким движением раздвинув шторы, чтобы впустить хоть немного света. После чего, не говоря ни слова, приблизился к Сиэлю, всё ещё прибывающему в лёгкой растерянности, приподняв его голову за подбородок. — Ну, не вертись, — приказал он, внимательно оглядывая небольшие раны. — Ты пользовался той мазью, что я купил? — Не вижу смысла носиться с обычными царапинами. — Да что ты говоришь. Напомнить тебе, сколько заживают твои «обычные царапины»? Сиэль нахмурился, недовольно смотря на свою персональную убийцу-мамочку, которая в свою очередь глядела на него со всей присущей её статусу снисходительностью. — Напомнить тебе, что чрезмерная забота ужасно раздражает? — Как знаешь. Но вкупе с этими ранами твоя злобная мордашка точно будет ввергать людей в панический ужас. Не удивляйся потом, если увидишь, что от нас разбегаются все прохожие. — Боже, как остроумно. — Я знал, что ты оценишь. Подхватив оставленный у двери пакет, Себастьян достал оттуда газету и, передав её Сиэлю, отправился на кухню, пока она была ещё полностью в его распоряжении. Синие глаза с интересом устремились на свежий таблоид, первая полоса которого пестрила весьма любопытной новостью. На фоне такой, сообщение об очередном убийстве было подобно известию о вымирании синих китов: все преисполняются состраданием, пока следующая мысль, пришедшая в голову, полностью не вытеснит его. Себастьян вернулся через пару минут с двумя чашками в руках. Кивком головы поблагодарив за чай, Сиэль подтянул ничем не прикрытые ноги ближе к груди, пролистав пару страниц, чтобы вернуться к скандальной статье. — Ты только послушай: «Карьера господина Сьюэлла, вице-спикера Палаты лордов, оказалась разбита в пух и прах из-за участия политика в секс-вечеринке. На кадрах, опубликованных the Sun, видно, как бывший шестидесяти девятилетний министр труда и сельского хозяйства в компании двух проституток вдыхает через свёрнутую пятифунтовую купюру белый порошок. Любопытно, что ранее в этом месяце он написал для Huffington Post статью, в которой говорил о соблюдении членами Палаты лордов стандартов общественной жизни. Комментировать the Sun кадры, снятые в его квартире, господин Сьюэлл отказался». Себастьян насмешливо поднял брови, помешивая кофе. — Сьюэлл, Сьюэлл… Это случайно не экс-соратник Тони Блэра, чересчур активно подталкивающего нас к тесной дружбе с Америкой? — Он самый. — Сделав осторожный глоток, чтобы не касаться раны на губе, Сиэль поднял вопросительный взгляд на Себастьяна. — Что это за чай? Не припомню, чтобы пил его раньше. — Лабсанг Сушонг. Проезжал мимо «Фортум и Мейсон» и решил как-нибудь разнообразить твой рацион. — Очень мило с твоей стороны. — Покупать его? — Да, пожалуй. Не выпуская из руки чашку с чаем, Сиэль пролистал оставшиеся страницы, но помимо всяких спортивных новостей и очередных скандалов так ничего и не нашёл. — Пусто. Звездой номера Коссман не стал. Прайс наверняка расстроится — столько стараний насмарку. — Видел его? — Пересеклись в коридоре. Он даже по плечу меня похлопал в перерыве между телефонным разговором. Я могу считать это признанием? Голос Сиэля буквально сочился иронией. Себастьян тихо рассмеялся. — Учитывая его характер, я бы даже не сомневался. — Угу… Почту за честь. Сложив газету пополам и откинув её на кровать, мальчик поставил чашку с недопитым чаем обратно на столик, после чего, обхватив колени руками, изучающе взглянул на Себастьяна, неторопливо допивающего кофе. Атмосфера покоя и еле уловимого уюта, лениво растягивающая минуты в часы и подталкивающая к странной откровенности, успокоила его. Только утро могло даровать стойкое ощущение того, что жизнь бесконечна и спешить, в общем-то, совершенно некуда. Потянувшись, Сиэль зажмурился, словно кот, прилёгший погреться на солнышке. — Забавно вышло, да?.. — О чём ты? — Об отце. Себастьян лишь пожал плечами. Мол, в этом нет ничего удивительного. — В детстве я тоже не думал, что буду тем, о ком мать с ужасом читает в газетах, и уж тем более о том, что мне это будет чертовски нравится. — Это твой собственный выбор. — «Собственный выбор»… — мужчина усмехнулся, проведя кончиком языка по зубам. — В этом-то всё и дело. Жизнь — та ещё шлюха, так что не жди от неё частых подачек в виде выбора, который придётся тебе по вкусу. — Шлюха она, а имеют почему-то нас, — философски протянул Сиэль. — Я надаю тебе по губам. — Беру с тебя пример. Себастьян лишь вздохнул с видом великомученика, несколько минут молча разглядывая невозмутимого Сиэля, вальяжно раскинувшегося в кресле. До чего же забавное и ироничное сходство. — Почему бы тебе не перенимать у меня что-нибудь хорошее? — А оно есть? — поинтересовался паршивец. — Могу перечислить. — Обойдусь без твоего вечного хвастовства. — Ну, пример же ты с меня берёшь, — усмехнулся Себастьян, отставляя пустую чашку и расслабленно вытягивая ноги. — А что до обычной жизни, которая могла у тебя сложиться, то лично я очень сомневаюсь, что она бы соответствовала пресловутому понятию «счастливая». Сиэль выразительно поднял брови, давая Себастьяну возможность самому осмыслить ту несуразицу, которую он ляпнул. Но Себастьян продолжал уверенно пялиться на него, словно намного лучше знал, что ему нужно. — О, даже не сомневаюсь, что живя, как все нормальные люди, имея семью и являясь наследником огромной компании я бы просто места себе не находил от разочарования. — М, — мужчина с интересом подался вперёд, глядя на прищурившегося Сиэля, готового к очередной словесной перепалке, с откровенной усмешкой. — Так значит, ты бы женился на очаровательной блондинке? — Как вариант. — Завёл кучу детишек? — Почему бы и нет. — Исправно платил налоги? — Разумеется. — А потом бы умер от скуки. — Иди к чёрту. Самодовольно улыбнувшись, Себастьян откинулся на спинку кресла, бросив взгляд на циферблат наручных часов. — Поедем, пообедаем? — миролюбиво предложил он. — У меня есть несколько интересных новостей. — Почему раньше не сказал? — Не люблю вести дела на голодный желудок.

***

К традиции есть вне дома Сиэль давно привык и, в общем-то, был не против. Ему нравилось смотреть на Лондон глазами Себастьяна, потому что он по-настоящему любил город, сумевший привязать его к себе на долгое-долгое время. В представлениях этого человека Лондон был подобен огромному живому организму: изменчивому, непредсказуемому, своевольному и меняющемуся. С фанатичностью самого страстного исследователя он изучал его улочки, знакомился с самыми разнообразными людьми и открывал для себя всё новые и новые места, чтобы в итоге прийти к выводу, что только Лондон, этот сверхъестественный организм, может сочетать в себе совершенно разные органы, которые не отторгаются им, а, напротив, умудряются соединяться во что-то совершенно невообразимое. Именно здесь к особому очарованию некоторых кварталов и улиц примешиваются ошмётки мозгов на одной из стен домов, именно здесь переплетаются рок, джаз и драм-н-бэйс, сливаясь с хрипами наркоманов, захлёбывающихся собственной рвотой, именно здесь человеческая жизнь ни во что не ставится, но каждый остервенело хватается за неё до последнего вздоха. Улицы, бары, люди и бесконечность, умещающаяся в миг… Все части мозаики складывались в новую картину, так непохожую на ту, которую каждый день привыкаешь видеть при взгляде в окно. Человеку, далёкому от всего этого, благоразумнее отвернуться от подобной картины и забыть её, как страшный сон, но если уж ты оказался втянут в этот мир, то не остаётся ничего другого, кроме как полюбить тот Лондон, который лукаво подмигивает тебе ночными огнями. В ресторане для столь раннего времени оказалось на удивление много людей. Мимолётом оглядев минималистскую обстановку, Сиэль занял свободный столик, наблюдая за присаживающимся напротив него Себастьяном. Припомнить, когда они в последний раз обедали «по-домашнему» удавалось с трудом. Впрочем, когда ты — чужак, то и устраивать чаепитие на чужой территории (которое не особо-то и приветствуется) смахивает на скрытый идиотизм. Опустив глаза на предложенное официантом меню, Сиэль без особого интереса пролистал страницы, решив остановиться на лёгкой закуске. Есть особо не хотелось. Себастьян его своеобразную голодовку не поддержал, без долгих раздумий заказав себе стейк с кровью. Когда они остались одни, окутываемые голосами, долетающими со всех сторон, неясными обрывками чужих жизней, образующими небольшой вакуум, Сиэль выжидательно выгнул бровь, призывая не испытывать его терпение. И любопытство. Себастьян наблюдал за ним с лёгкой улыбкой. Если бы его спросили, на что похоже постоянное доведение мальчишки до точки кипения, он бы ответил — на секс. Эмоциональный секс. А отказывать себе в удовольствии он никогда не собирался. — Ты так и будешь… — Нас пригласили на небольшую закрытую вечеринку. Сиэль пару минут буравил Себастьяна взглядом, словно тот только что заявил, что дважды два — пять, после чего всё же уточнил: — Вечеринку? — Попойка, оргия, называй, как хочешь. Познакомишься поближе со своими коллегами, раз с сыном Манцо так ничего и не вышло. Сиэль поджал губы. Кристофер Манцо входил в число тех основных причин, из-за которых дом № 27 на Флад-стрит чуть ли не каждый день наполнялся самыми разнообразными звуками, въедливо и чудовищно настойчиво сверлящими его обитателям черепную коробку. Впрочем, отца с сыном это беспокоило в последнюю очередь, равно как и то, что о причинах их извечных ссор, нередко оставляющих после себя небольшие следы крови на белоснежном ковре, ещё не убранные молчаливой домработницей (возможно, даже не говорящей по-английски), станет известно всем. Обычно в такие моменты Сиэль затыкал уши наушниками, абсолютно не желая становиться свидетелем чужих семейных разборок, но благодаря имеющейся информации причины и так были предельно ясны — подросток шёл против отца. Демонстрировал свою независимость, не гнушаясь самых разнообразных способов. Отчасти Сиэль понимал его: Себастьян хитрил, подталкивал, не договаривал, иногда давил на него, но никогда не стремился отнять право сделать собственный выбор, за что в тайне Сиэль был ему благодарен. Даже больше, чем предполагал Себастьян. Однако подобное понимание вовсе не способствовало возникновению желания налаживать с кем-то отношения и создавать видимость дружбы. Да и стоила ли игра свеч? Окончательно Сиэль отказался от попыток стать мнимым другом, когда после очередной ссоры спустился выпить воды и застал сына Манцо скрючившимся на полу гостиной. Кристофер харкал кровью и мешал ругательства с тихими стонами, но его, молча удалившегося обратно к себе в комнату, увидел. Невольного свидетеля своей слабости и ничтожности в стремлении что-то изменить. Подобное не прощают. Сиэль это понимал. — Я же говорил тебе… — Я знаю, — в очередной раз прервал его Себастьян. — Просто немного вольёшься в коллектив. Это не займёт много времени. — Предлагаешь напиться с ними за компанию? — Ну, как мне подсказывает предыдущий опыт, у тебя это получается весьма не плохо. И без того хмурый взгляд Сиэля стал ещё мрачнее. Пришлось напоминать себе, что они в общественном месте и публичное избиение тяжёлыми предметами (даже если ты имеешь на это полное право) не особо приветствуется. — Ты будешь мне всю жизнь это припоминать? — вкрадчиво поинтересовался он. — Отнюдь. За столь долгое время ты успеешь оплошать ещё ни раз. Я бережно сохраню всё это в памяти и попытаюсь не повторяться. Сиэль коротко улыбнулся, нащупывая перечницу. Положение спас официант, подавший заказ. Не догадываясь о том, что целостность его головы только что была под угрозой, Себастьян с наслаждением принялся за свой стейк, что-то там говоря о прелестях здешней кухни — Сиэль не слушал. — … потолстел на добрых пять фунтов. — Ты? — усмехнулся мальчик, отвлёкшись от занимательного раскачивания предполагаемого орудия преступления. Себастьян замолчал, подняв на него полный иронии взгляд, словно Сиэль был учеником, искавшим любой повод насолить учителю и всякий раз невероятно довольным собой, когда он находился. — Странный вопрос, учитывая то, что почти все наши мешки мусора переполнены фантиками от съедаемых тобою сладостей. Но вообще, — с лёгкой улыбкой продолжил Себастьян, вернувшись к стейку, — я говорил об Эдуарде II. Сиэль без особого энтузиазма повертел вилку с наколотой зеленью, но всё же отправил её в рот. — Марта его балует? — Марта говорит, что из-за нашего отъезда он впал в депрессию и начал есть в непомерных количествах. — Я понимаю — женская жалость и всякое такое, но ты-то куда?.. — Сиэль усмехнулся и, положив вилку на тарелку, отодвинул от себя салат. — Расчувствовался, пока Эдуард II водит вас за нос и набивает желудок в своё удовольствие. Себастьян пожал плечами. — Я предупредил Марту, чтобы она перестала потакать его капризам. — Наконец-то ты смог сказать своему коту решительное «нет». — Не понимаю о чём ты. Сиэль сложил перед собой руки, ехидно глядя на Себастьяна, невозмутимого доедающего стейк. — Ты — кошачий подкаблучник. Вот, что я имею в виду. — Придумал же… — не сдержал усмешки Себастьян.

***

Время неминуемо подбиралось к восьми вечера, желудок нещадно напоминал об отсутствии в нём нормальной еды с самого утра, а лучи заходящего солнца пожаром отражались в зеркальных поверхностях зданий, пока зажигались первые фонари. Запах кофе, ворвавшийся в салон автомобиля, сплёлся с песней Алекса Клэра «Damn Your Eyes», вдруг создавая какое-то поистине нерушимое сочетание. Сиэль поглубже вдохнул терпкий аромат, а, кажется, словно пропустил его через себя. Когда пальцы сомкнулись вокруг протянутой булочки, заключающей в себе горячий шоколад, обжигающий язык, он внезапно, со всей ясность осознал, что Себастьян имел в виду, когда говорил о своей любви превращать вещи в некий культ, предавать им чуть больше значения, чем в них обычно вкладывают люди. Совершение этого маленького ритуала похоже на разглядывание жизни под микроскопом — мягкая булочка, витающий запах кофе, глубокий голос и пробуждение ночного Лондона, пока ещё сонно моргающего огнями, соединяются с искусностью ювелира в остановившееся ненадолго мгновение, отвоёванное у мчащегося, точно скоростной поезд, времени. Да так, что хочется мурчать от удовольствия. — Опаздываем, — Себастьян постучал по циферблату наручных часов. — Нужно было выдвигаться раньше. — Сильно? Не то чтобы Сиэля это беспокоило. Напротив, он бы с радостью послал к чёрту попойку в пабе и отправился гулять по ночному Лондону. Когда на их долю ещё выпадет такая хорошая погода? — Где-то на полчаса, а то и на час. — Есть смысл вообще туда ехать? — К тому времени, когда мы приедем, все уже будут настолько пьяны, что не заметят нашего опоздания, — отпив кофе и поспешно надавив на газ, чтобы не задерживать стоящих позади машин, отозвался Себастьян. Сиэль досадливо поморщился. На деле всё вышло именно так, как он и говорил: когда они переступили порог паба, нужную им компанию людей не заметил бы разве что слепой — сдвинув друг к другу несколько круглых столов, мужчины шумно выпивали, точно других посетителей не было и в природе. Нестройный хор голосов, где каждый стремился перекричать другого, иногда прерывался оглушительным хохотом или падающей посудой, неосторожно сметённой на пол в этом человеческом хаосе. Сиэля встретили заинтересованными взглядами, однако быстро сошедшими на нет, Себастьяна — рукопожатиями и хлопками по плечу. Вглядываясь в лица, искажённые алкоголем, Сиэль вдруг понял, что не знает почти никого из присутствующих, что нельзя было сказать о Себастьяне. Тот, оставив его с хохочущим Батистой, что-то оживлённо рассказывающим на итальянском, устремился куда-то в глубь всего этого скопища столов и людей, вскоре вовсе исчезнув из поля зрения. Сиэль опустился на стул. Стойкие запахи алкоголя, пота и сигарет, витавшие в воздухе, вдруг обрушился на него удушливым куполом, нещадно проникая в нос и кружа голову. Глаза заслезились. — А вот и наш маленький герой. С трудом повернувшись к источнику насмешливого голоса, мальчик встретил на себе изучающий взгляд смеющихся чёрных глаз. Батиста наконец заметил его, и теперь, растянув губы в улыбке, не сводил внимательного взгляда, точно испытывая. — Выпьешь чего-нибудь? Сиэль уже было открыл рот, чтобы ответить, но внезапно понял, что над ним просто издеваются, припоминая тот злополучный коктейль. Батиста расхохотался. Наклонившись, он доверительно сообщил, обдавая запахом пива и элитного табака: — Ты хорошо постарался, малыш. — Взгляд на секунду скользнул к ране на губе и снова вернулся обратно. — Очень хорошо. Смотря в чёрные глаза, не выражающие ровным счётом ничего, точно пустые провалы, Сиэль неожиданно подумал, что убивая, он всякий раз слышит слова похвалы, словно окружённый демонами, наслаждающимися его действиями и утягивающим его всё дальше вниз. Стало упоительно легко и тошно одновременно. А потом и вовсе безразлично. Вернулся Себастьян. Рядом с ним в выглаженном тёмно-синем костюме, без пиджака и с небрежно закатанными рукавами, присел худощавый блондин. Сиэль узнал в нём Энтони Гувера. Тот с интересом посмотрел на него, словно пытался вспомнить, встречались ли они прежде, а потом приветливо улыбнулся. — Сиэль, верно? Получив кивок в ответ, американец хлопнул себя по ногам, оглядывая скопище столов на предмет выпивки. Наконец, перекинувшись с кем-то парой шутливых фраз, он принял перекачивавшую к нему в руки бутылку скотча. — Итак, — наполнив стакан до отказа, Энтони вернул всё внимание Сиэлю, повернув к нему своё немного детское лицо, — значит, это ты замочил старину Коссмана? Голубые глаза смотрели с любопытством и лукавством, отчего у Сиэля создалось ощущение, что он обвиняемый, который врёт своему адвокату, а тот в свою очередь делает вид, что верит в очередную невиновность своего подзащитного. — Я. Несколько секунд Энтони молча смотрел на него с блуждающей на губах плутовской улыбкой, после чего, сделав внушительный глоток виски, расслабленно откинулся на спинку стула: — Я, значит, приезжаю проверить товар (как-то раз одни идиоты додумались пихать нам дурь, от которой только слово осталось — сплошь примеси), как вдруг мне звонят и заявляют, что этот торгаш, оказывается, додумался напасть на Прайса, а когда дело запахло жареным — драпанул из бара, что только пятки сверкали. Промочив горло, Энтони продолжил: — Ну, я и думаю: всё, спугнули. Ищи этого крысёныша теперь по всем норам. Кто же знал, что младший Бэйли от своего братишки-то не отстаёт. Закончив свою тираду, Гувер повернулся лицом к барной стойке, громко крикнув, чтоб ему поставили «Cross Road Blues» Роберта Джонсона. Когда через несколько минут песня поплыла над столиками, он удовлетворённо развалился на стуле, заведя с Батистой и Себастьяном какую-то бессмысленную беседу, вникать в которую у Сиэля не было ни малейшего желания. Вместо этого он взял чей-то полупустой стакан и, делая вид, что медленно потягивает нечто отдалённо напоминающее эль, начал прислушиваться к обрывкам разговор, долетающим до него крупицами жадно впитываемой информации. Все уже были изрядно пьяны, факты мешались с руганью, факты мешались с пошлыми подробностями личной жизни и глупыми шуточками. Сиэль чувствовал себя утомлённым и в то же время необыкновенно бодрым, будто опьянённый той вседозволенностью, которой обладал каждый из них, и за которую им приходилось рано или поздно платить слишком высокую цену. Что его зовут, он услышал не сразу. Энтони уже прикончил бутылку скотча и теперь вновь жаждал пообщаться. Глаза его горели. — Эй, — американец подался вперёд, разгорячённый, точно подросток, совершающий преступление ради забавы. — Так ты правда грохнул ещё двоих? Сиэль еле поборол в себе желание закатить глаза. — Правда. Не вижу смысла врать об этом. Энтони с сомнением оглядел его щуплую фигуру, но мозг, сдавшийся на милость алкоголя, на помощь ему не пришёл и он решил поверить. — Ну и как ощущения? — Что? — Сиэль подумал бы, что Гувер издевается, не будь тот так сильно пьян. Не услышав вопроса или только сделав вид, Энтони неторопливо закурил, зажав сигарету между зубами. Пальцы его жили своей жизнью, то постукивая по колену в так песне, то мирно лежали, чтобы потом вновь прийти в движение. — Если мне не изменяет память, в первый раз я убил в две тысячи четвёртом. Сколько же мне тогда было?.. Кажется, лет пятнадцать. Сейчас уже и не припомню. Важно другое — каждый день, возвращаясь после школы с Дэни — моим хорошим приятелем — мы проходили мимо дома Харлоу, не в силах оторвать от него глаз. О, это был самый шикарный дом в Далласе, но если бы кто-то сказал, что нас к нему приворожили, я бы, скорее всего, поверил. — Выпустив дым, Энтони нехорошо улыбнулся, смотря в одну точку и о чём-то размышляя. Пучина воспоминаний поглотила его с головой. — Это было подобно ежедневной пытки, во время которой мы с Дэни жадно впивались глазами в ухоженный газон, на котором росли ирисы, с любовью выведенные миссис Харлоу. Мы вставали на цыпочки и заглядывали в окна, стараясь урвать всё, что только могли, а уж если нам удавалось увидеть миссис Харлоу собственными глазами, то можно было считать, что день прожит не зря. Шикарная была женщина. При виде неё у меня сразу делалось тесно в штанах, что аж выть хотелось. — Энтони стряхнул пепел и продолжил: — Как-то раз до нас дошли слухи, что это примерное семейство собирается в отдохнуть. Мол, мистеру Харлоу наконец дали отпуск и они решили воспользоваться шансом, чтобы погреться на солнышке. Мы, конечно, подумали, что это знак свыше. Словно сам Господь говорил нам: «можете обчистить этот шикарный дом подчистую, ребята». Кто же знал, что у них случится какая-то путаница с билетами и они вернутся в разгар нашего веселья?.. Энтони замолчал, сидя почти неподвижно и, казалось, завершив на этом свой рассказ. Но потом он неожиданно отмер: — Старик начал что-то вопить про полицию, грозился пустить нас под суд. А на Дэни уже был условный срок, вот он и сцепился с ним. Правда, перевес сил был явно не в его пользу. Пришлось помогать. — Тонкая струйка дыма взвилась в воздух. Начав тасовать невесть как попавшие в его руки карты, уже изрядно потрёпаннее и явно чем-то облитые, Энтони лукаво оглядел своих слушателей. — По правде, я не хотел убивать миссис Харлоу, это очаровательное создание, но стоило мне замахнуться битой, чтобы оборвать страдания её муженька, и она так завопила, словно ей иголки под ногти загоняют, а потом ещё и вцепилась в мою руку, похуже питбулей Прайса. Будто зачарованный наблюдая за трепыхающимся огоньком сигареты, ярко плывущим в мареве темноты, Сиэль сидел неподвижно, пока рассказ Гувера окутывал его удушливой шалью. Как, оказывается, жалок человек в своих попытках защитить то, что ему дорого, и с каким удовольствием это уничтожают другие. Изобразив челюсти собаки руками, Энтони рассмеялся пьяным смехом, туша сигарету о пепельницу. Сиэль рассмеялся следом, думая, до чего же глупо было верить, что произошедшее с его родителями и с ним — нечто выходящее за рамки нормальной человеческой жизни; нечто вопиюще жестокое и ненормальное. Нет. Ну, конечно же, нет. Весь мир населён ворами. Если ты расслабишься или отвернёшься — у тебя украдут всё. И как он раньше этого не понял?.. Вытерев выступившие от смеха слёзы, Сиэль поднял глаза, встретившись с внимательным взглядом Себастьяна, который пристально смотрел на него, не говоря ни слова. Через час они покинули паб, сославшись на неотложные дела. Полной грудью вдыхая ночной воздух и провожая взглядом проносящиеся мимо машины, Сиэль был готов простить Себастьяну все его сегодняшние шуточки. Паб, утопающий в тумане сигаретного дыма, запахе алкоголя и гуле голосов, казался страшным сном, когда перед глазами разворачивался Лондон. Прекрасный, никогда неспящий Лондон. Контраст был настолько сильным, а хаос из противоречивых чувств, теснящих грудь и мешающих дышать, таким иступлённым, что Сиэлю поневоле начинало казаться, будто он пребывает в какой-то сюрреалистической реальности. Две высокие фигуры, шагающие впереди него, приобрели особый мистический ореол. Спешить никуда не хотелось. Сбавив шаг, Сиэль устремил взгляд на мужчин, освещённых неровным светом фонарей и всевозможных вывесок. Их жизнь — мозаика мгновений, в которой ничему не отведён долгий срок. И не понятно — проклятие это или избавление постоянно жить с мыслью, что всё окружающее тебя вскоре исчезнет. — Эй, — Батиста обернулся и, вглядевшись в невысокий силуэт, подождал, пока тот приблизится к нему. — Ты там не потерялся? Тяжёлая рука повисла на плече у Сиэля, вынуждая подстраиваться под порывистые шаги её обладателя. Чужое прикосновение обожгло оголённую кожу, немного холодную из-за ночного воздуха, а нос тут же уловил переплетение нескольких запахов. Подняв глаза, скользнув изучающим взглядом по смуглому лицу, Сиэль усмехнулся, полностью расслабившись. Пусть всего лишь мгновение, но каждое из них подобно яркой вспышке, никогда не стирающейся из памяти. Стоит ли оно того? Кто знает. Засунув в рот сигарету, Батиста принялся нащупывать свободной рукой зажигалку в карманах куртки, уже через пару секунд начав раздражённо чертыхаться. — Михаэлис, я тебе рассказывал о Билли? — не прерывая поисков, поинтересовался он. — Сыне Филипса? Звякнув зажигалкой, Батиста утвердительно кивнул, выпустив дым. — Я недавно выпивал с этим старым бесом. Жизнь вспоминали, дела обсуждали, а потом как-то плавно перешли к его сосунку. Ты же помнишь Билли? Сперма вместо мозгов и самомнение размером с китовый… — осёкшись, итальянец глянул на Сиэля, с усмешкой растрепав его волосы. — В общем, жив ещё молокосос только благодаря папочке, который носится с ним как курица с яйцом. — На месте Филипса я бы наплевал на родственные связи, — с иронией хмыкнул Себастьян. — Куда там. Хитрый чертяга припомнил мне все мелкие должки и заставил сопровождать нерадивого сыночка в помпезный клуб на его двадцатилетие в качестве очередной курицы-наседки. — Выкинув сигарету в лужу, на миг полыхнувшую огненным светлячком, Батиста расхохотался. — Ну и повеселился же я тогда. Этот малолетний денди и так был не в восторге, что за ним постоянно таскаются сердобольные охранники, которые скоро (помяни моё слово) начнут ему член придерживать, чтобы он мог безопасно отлить, а тут ещё и я. Папочке возразить кишка тонка, ибо золотая жилка-то краник прикроет и всё — пиши пропало. Придётся рученьками начать работать, которые ни черта делать не умеют. Батиста с улыбкой глянул на Сиэля, всё так же приобнимая его одной рукой, после чего продолжил: — В клубе, ясное дело, сопляк сразу к девчонкам удрал. Нашёл себе развлечение на несколько минут в туалете и начал крутиться вокруг. Смотрю — уходя. Мне даже любопытно стало, что в конце концов убьёт его первым: какое-нибудь венерическое заболевание или пуля, угодившая в голову? И, представляешь, даже поразмыслить над этой занимательной дилеммой не успеваю, как раздаётся душераздирающий визг. Думаю: девчонка, что ли, разглядела, с кем уединиться решила? А это, оказывается, наш Казанова визжит. Визжит, как девственница, которую насиловать собрались, и несётся ко мне через весь танцпол, сжимая в руке парик. — Парик? — выгнул бровь Себастьян. Батиста, не выдержав, вновь расхохотался. — Парик, парик. Шикарную такую копну волос, которая раньше была на голове у его сексуальной пассии. Несётся, а на лице вселенский ужас, рот ни на минуту не закрывается. За ним, еле поспевая на каблуках, та девчонка, явно намереваясь вернуть свою собственность назад. Теперь над чужой неудачей Себастьян с Батистой потешались вместе, вызвав у Сиэля ироничную улыбку. Стоит ли оно того? Кто знает.

***

В кафе трое посетителей. Все — оглушающе одинокие и не то чтобы серые, нет, скорее чёрные. Но от этого делается почему-то даже уютнее. Сиэль огляделся. Обстановка — ну вылитый фильм Джима Джармуша «Кофе и сигареты»: те же скатерти шахматной расцветки, тот же унылый вид и та же магическая пара. Хотя ни кофе, ни сигареты он не любит. Махнув рукой официанту, скучающему за барной стойкой, Батиста присел за свободный столик, лениво вытягивая ноги. Сиэль молча расположился напротив. Слова отчего-то казались лишними. Их поглотит тишина или скроет сигаретный дым. Только к абсолютному молчанию здесь прислушивались и внимали его с превеликой жадностью. Наверное, именно поэтому голос Батисты заставил Сиэля невольно вздрогнуть, словно он был пойман в ловушку этого места, где время — блажь, придуманная людьми. — Ну и как продвигаются твои дела, малыш? — вопрос повис в воздухе, будто сгусток дыма, от которого чертовски сильно хотелось отмахнуться, как и от раздражающего прозвища. — Неважно, — просто и коротко отвечает Сиэль, наблюдая за тем, как официант ставит перед Батистой чистую пепельницу, воспроизводя привычный ритуал без лишних слов и движений. Закурив очередную сигарету, итальянец бросил пачку на стол, лениво разглядывая Сиэля из-под опущенных ресниц, точно догадываясь, что за одним скупым словом прячется слишком многое: и тяжесть внезапно вставшего выбора и нежелание признаваться себе в том, что дела эти на некоторое время забыты, чтобы как можно дольше насладиться коротким мигом перед неизбежным финалом. — Но ты всё равно не собираешься бросать начатого? — как бы на всякий случай уточняет Батиста то ли высказанную, то ли скрытую от него действительность. Сиэль решительно кивает, словно отрезая себе малейшие шансы к отступлению. — А если этот лицемерный дьявол предаст тебя? В глазах Батисты нет ни сочувствия, ни желания помочь. Только интерес, чем завершиться вся эта диковинная история. Сиэль думает, что оно и к лучшему, небрежно пожимая плечами. — У Себастьяна есть связи, возможности и деньги. Всё это мне необходимо, а потому лишает права выбора. Я могу только подстраивать ситуацию под себя. — Mamma Mia, какой ты уже взрослый, — рассмеялся итальянец, отчего непроницаемая тишина вокруг недовольно зазвенела. — Хотя, это, конечно, очень хорошо. Чем раньше избавишься от ненужных иллюзий, относительно жизни, тем проще будет выжить. Сизый дым заструился вверх, извиваясь, словно змея. Сиэль как-то криво улыбнулся. — Некоторые иллюзии как раз для этого и нужны. Батиста прищурился, но потом вдруг утвердительно кивнул пришедшим ему на ум мыслям. — Когда видишь, как твои приятели, по сути, ещё дети, ширяются наркотой, становятся инвалидами или вонючими трупами, то волей-неволей начинаешь смотреть на мир трезво. Мы никогда не были друзьями, но подобное зрелище сразу лишает наивных мечтаний. — Вы о тех, кто был с вами в том доме? Батиста утвердительно кивнул, туша сигарету о пепельницу. — Хотя насчёт некоторых иллюзий я всё-таки с тобой соглашусь. Они хотя бы заставляют людей бороться. Неважно за что: свободу, взгляды или право надевать то, что им вздумается. Главное — они побуждают отринуть конформизм и действовать, а это уже кое-что, bambino. Не будь таких смельчаков, как ты думаешь, что бы стало с большей частью человечества? Я тебе скажу: они бы покорно съедали всё то дерьмо, которые им пихают, послушно позволяя себя иметь. Закончив свою речь, Батиста удовлетворённо откинулся на спинку красного диванчика, достав из пачки последнюю сигарету. Сиэль провёл двумя пальцами по лбу, собирая воедино разбегающиеся мысли. — Вот, например, — неожиданно произнёс итальянец, пряча зажигалку в карман, — слышал ты что-нибудь о демонстрации тысяча девятьсот семидесятого года в штате Огайо? Сиэль нахмурил брови. В памяти всплыл один из утренних разговоров с Себастьяном, который рассказывал о шестьдесят восьмом годе протестов, движении и забастовок. Тогда люди сражались за разные вещи и одновременно за одно и тоже: за прекращение войны во Вьетнаме, за права чернокожих и женщин. Недовольство распространялось по разным странам, как чума, а убийство Мартина Лютера Кинга только усугубило ситуацию. Мир готовился встретить большие перемены, которые не могли сдержать даже длинные руки властей. — Расстрел студентов? Батиста довольно улыбнулся, небрежно стряхивая пепел. — Это событие вызвало огромный общественный резонанс, заставив многих людей восстать против подобного произвола. Конечно, не только оно послужило причиной возмущений, но зато наглядно продемонстрировало отношение власти к народу. Сиэль подпёр щёку рукой, проговорив после некоторых раздумий: — Мы всё равно вернулись к тому, что иллюзии по поводу жизни — вещь опасная. Батиста усмехнулся, устремив на него лукавый взгляд. — Это уже другой вопрос: готов ли ты рисковать за свои взгляды и убеждения. Здесь никто не даст тебе точной гарантии: пострадаешь ты, так ничего и не добившись, или воплотишь мечты в жизнь. Стоит ли игра свеч каждый решает сам для себя. Поднявшись, итальянец затушил недокуренную сигарету о пепельницу и зевнул. — Пошли. Я обещал доставить тебя домой не позже трёх. Сиэль покорно поднялся из-за стола, направившись следом к выходу из странного кафе, которое вновь поглотила тишина. На улице заметно похолодало. Застегнув толстовку, вдохнув поглубже букет запахов, мальчик отрицательно мотнул головой на очередной вопрос, не проголодался ли он, и, немного помолчав, всё же спросил то, что его интересовало: — А вы какой выбор сделали? Батиста хрипло рассмеялся, пряча руки в карманы куртки. — Брось, малыш, неужели такую любознательность тебе привил этот засранец? Запомни: когда много рассуждаешь о жизни, становишься слишком сентиментальным. — Это плохо? — усмехнулся Сиэль, втягивая голову в плечи, чтобы хоть немного согреться. — Сентиментальность учит ценить вещи и заставляет хвататься за каждый день, как за последний. С нашим образом жизни подобное трепетное отношение сродни приговору. Задумавшись, мальчик вспомнил Себастьяна, спешно уехавшего куда-то из-за срочного звонка и, что-то для себя решив, повернулся к вышагивающему рядом Батисте. — Вы никуда не торопитесь? — Могу выделить для тебя время, — усмехнулся он. — А что? — Давайте пройдёмся пешком до джаз-клуба в Камден Тауне, а уже там выпьем что-нибудь горячее. Батиста расхохотался так, что на глаза у него навернулись слёзы.