Сторибрук

С суда прошла неделя. Голд официально в тюрьме, но напряжение не отпускало Реджину. Миллс сидела в темноте своего кабинета в особняке, освещаемого только луной, пробивающейся сквозь кружевные занавески, и догорающим камином. Поленья тихо потрескивали, иногда выбрасывая сноп искр, и в воздухе пахло сухим деревом, дымом и ещё чем-то горьковатым, въевшимся в обивку кресел за годы бессонных ночей. На столе стоял нетронутый стакан с виски. Реджина смотрела на фотографию своих детей: снимок, который Арчи сделанный на телефон во время их совместного похода в кино несколько месяцев назад. Генри забрался на крышу пикапа Бута и весело показал рожки из пальцев своему рыжему кузену. Бетти и Вероника сидели на краю капота, Свон мечтательно смотрела на Ви и улыбалась. Арчи тогда уговорил какого-то прохожего сфотографировать их всех. Реджина потянулась за стаканом и сделала глоток. Виски обжёг горло, но не согрел. Она чуть не погубила это всё, чуть не позволила Голду разрушить её семью. И из-за чего? Из-за тщеславия, власти, денег? Ответа не было. Только пустота внутри и тяжёлый стук сердца в висках. Миллс сидела спиной к двери и не заметила, как в кабинет вошла Эмма. Босые ноги Свон бесшумно ступали по холодному паркету, лишь самый лёгкий скрип половицы выдал её присутствие, когда она подошла к столу и положила ладонь на плечо брюнетки. — Ты опять не спишь, — констатировала Эмма, присаживаясь на край стола. Её голос был мягким, без осуждения. — Опять кошмары? Реджина мотнула головой, затем подняла взгляд на Свон и протянула ей фотографию, будто та могла объяснить всё без слов. — Просто не спится, — тихо произнесла женщина и перевела глаза на луну за окном. Бледный свет лежал на её лице, делая тени под глазами ещё глубже. — Луна сегодня красивая. Эмма не глядя в окно кивнула, отложила фото на стол и мягко забрала стакан из рук Реджины. Их пальцы на миг соприкоснулись. Кожа Мэра была прохладной от долгого сидения в неподвижности. — Он в тюрьме, — тихо произнесла помощница шерифа, ставя стакан на столешницу с глухим стуком стекла о дерево. — Он больше не твоя проблема. — От этого не легче, Эмма. — Реджина перевела взгляд с луны на Свон, и в её голосе сквозила усталость. — Я чуть не позволила ему уничтожить всё. Ладонь Эммы легла на щеку Миллс. Реджина закрыла глаза, и её ресницы дрогнули. Свон смахнула слезу, которая скатилась по щеке брюнетки, и та, кажется, даже не заметила этого, погружённая в свои мысли. В комнате было тихо, лишь угли в камине изредка издавали сухой треск да где-то вдали, за толстыми стенами особняка, проехала машина. — Ты больше не одна в этом, — тихо произнесла Эмма, и её голос был как тёплое одеяло, укрывающее от холода. Реджина лишь кивнула, затем медленно, будто боясь спугнуть этот миг, поднесла губы к ладони Свон и поцеловала её. Кожа была солоноватой на вкус, от тех самых невыплаканных слёз. — Я знаю, — прошептала она и наконец позволила себе прильнуть к Эмме, уткнуться лбом в её плечо, вдыхая знакомый запах успокаивал и заставлял Миллс верить Эмме. Эмма обняла её, и в этом объятии не было ни спешки, ни страха. Только тихое, упрямое обещание: «Я здесь. И никуда не уйду». Эмма поцеловала висок Реджины, медленно и успокаивающе поглаживая её поясницу брюнетки, чувствуя под пальцами мягкую ткань блузки и тепло живого тела. — Я с тобой, — ещё раз прошептала Свон, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза брюнетке. Их разделяло всего несколько сантиметров, и в этом пространстве не было ничего, кроме тишины и лунного света, падающего на пол. Реджина мягко улыбнулась и прильнула к губам блондинки. Поцелуй был долгим, тёплым, без той отчаянной страсти, что была раньше. В нём чувствовалась усталость, облегчение и тихая благодарность. Губы Реджины пахли виски и почему-то мёдом. Эмма ответила на поцелуй, улыбаясь, и кончиками пальцев провела по скуле Миллс, стирая последние следы слёз. — Пойдём спать, родная, — прошептала она, и её голос был как колыбельная. Весеннее солнце, ещё робкое, но уже настойчивое, растекалось жидким золотом по полированным дубовым полам и старой добротной мебели особняка Миллс. В воздухе плавали пылинки, танцующие в солнечных лучах, словно микроскопические феи. Это было одно из тех редких, подаренных судьбой утр, в котором не требовалось ничего, ни оправданий, ни сложных разговоров, ни подвигов. Только одно: быть здесь. Быть дома. По-настоящему. Эмма Свон босиком спускалась по лестнице, натянув на себя одну из мягких дорогих хлопковых футболок Реджины. Ткань пахла ею, едва уловимыми нотками дорогого парфюма и просто чистотой. На полпути вниз её босая ступня наткнулась на что-то твёрдое и неуместное, и Эмма от неожиданности едва не потеряла равновесие, вцепившись в резные перила. — Чёрт возьми, Генри! — выругалась она беззлобно, больше по привычке. У её ног, как брошенная граната, лежал одинокий видавший виды кроссовок, оставленный на видном месте с той наивной и безграничной уверенностью подростка, что взрослые слепы и не обратят внимания. Подняв доказательство преступления, Эмма крикнула вверх по лестнице. — Генри! Сколько раз я просила тебя не устраивать минные поля на пути кофе? Где-то сверху, из глубины дома, донёсся голос. — Прости-и-и! — слишком весёлый и бодрый, чтобы в нём была хоть капля искреннего раскаяния. Покачав головой, но с улыбкой, Эмма сунула злополучный кроссовок под мышку и направилась на кухню, ведомая магией запахов. Запах свежих блинов, горьковатого кофе и поджаристого бекона обволок её, как уютное одеяло. У плиты стояла Реджина, тоже босиком, в простых потертых джинсах и тёмно-бордовом кашемировом свитере, в котором она казалась удивительно хрупкой. Её обычно безупречные волосы были слегка растрёпаны, и она тихонько, почти неслышно напевала себе под нос какую-то старую мелодию, с профессиональной легкостью подбрасывая блинчик на сковороде. Эмма замерла в дверном проёме, просто чтобы посмотреть. Это зрелище было для неё самым настоящим чудом — видеть Реджину такой. Спокойной, расслабленной, настоящей. Не мэром, не железной леди, а просто женщиной на своей кухне. — Пахнет божественно, милая, — лениво, с наслаждением проговорила Эмма, подходя ближе. Она обняла Реджину сзади, прижалась грудью к её спине, уткнулась носом в её плечо и, не удержавшись, оставила лёгкий быстрый поцелуй чуть ниже линии волос, на теплой коже шеи. Реджина тихо хихикнула, её тело слегка отозвалось на прикосновение. — Кто-то же должен кормить эту вечно голодную орду. — А я могу обеспечить моральную поддержку, — отозвалась Эмма, целуя её ещё раз, уже чуть медленнее. Из гостиной донёсся нарастающий шум, смех, притворно-возмущённая перебранка, голоса Бетти и Вероники. — Нет, серьёзно, Вероника, ты сама вытащила мой учебник из рюкзака! — возмущалась Бетти, и по звуку было ясно, что она пытается скрыть улыбку. — Потому что ты им преградила мне священный путь к кофе! — парировала Вероника с театральным трагизмом в голосе. — Это было актом самозащиты! — Пропажа важнее твоего утреннего кофеинового ритуала! — Ложь и провокация! — фыркнула Вероника. — Август и так поставит тебе все пятёрки мира по литературе, лишь бы ты на него так же смотрела. Эмма усмехнулась, разжала объятия и направилась к кофеварке, этому алтарю утреннего спасения. Бетти и Эмма окончательно переехали к Миллсам, и странным образом этот огромный, когда-то пустынный особняк наконец стал по-настоящему обжитым. Вероника следовала за Би словно тень, иногда споря до хрипоты, иногда обнимая её так крепко, словно боялась, что та растворится, но всегда, всегда рядом. Генри потихоньку, шаг за шагом, снова находил себя через старые книги, новые безумные проекты и долгие задушевные ночные разговоры с Эммой на этой самой кухне. А Реджина училась жить. Просто жить, без постоянной оглядки, без необходимости быть крепостью. И когда Эмма смотрела на неё сейчас, спокойную, увлечённую жаркой блинов, с легкой улыбкой на губах, ей казалось, что это было лучшее, самое немыслимое чудо из всех, что она видела. В кухню ввалились, словно ураган, Бетти и Вероника. Бетти ткнула Веронику локтем в бок. — Ты мне кофе должна. Целый ритуал с капучино. Вероника хищно, по-кошачьи усмехнулась и проскользнула мимо неё, с ловкостью фокусника ухватив первую, только что налитую чашку. — Сначала мой кофе, потом все остальное. Бетти закатила глаза с преувеличенным страданием, но в уголках её губ дрожала та самая счастливая, почти беззаботная улыбка, которая появляется только тогда, когда знаешь, что это всего лишь игра. Когда она забирала вторую чашку, их пальцы на миг соприкоснулись. Вероника поймала её взгляд, быстрый, как вспышка. Бетти сдержанно хмыкнула и быстро, с притворной суетливостью, отвернулась, уткнувшись в кофе. Искра, пробежавшая между ними, была такой яркой и живой, что её, казалось, можно было почти почувствовать в воздухе, как запах озона после грозы. Эмма, наблюдая за ними со своим кофе, ухмыльнулась. — В очередь, девочки. Мой кофе тут главный по званию и положению. Она положила злополучный кроссовок на середину кухонного стола, как вещественное доказательство. — И передайте Генри: если я ещё раз рискую сломать шею об его ботинок, он будет жить в сарае. С пауками и без вай-фая. Реджина, не оборачиваясь от плиты, фыркнула. — Не драматизируй. Ты просто стареешь, Свон. Рефлексы притупляются. Эмма театрально ахнула, прижав руку к сердцу. — Предана! В собственном доме! Реджина развернулась с тарелкой румяных идеальных блинов, сделала шаг к ней, наклонилась так близко, что их волосы почти соприкоснулись, и шепнула так, чтобы слышала только она. — Нашем доме. Эмма замерла. Воздух перестал двигаться. И затем, медленно, с той самой редкой по-настоящему счастливой улыбкой, что появлялась на её лице всё чаще, тихо, как клятву, повторила. — Нашем. В этот момент в кухню ввалился Генри, заспанный, взъерошенный, в одной носке, со следами подушки на щеке. Он сонно потер глаза, на автомате взял со стола чашку с дымящимся какао, которое Реджина поставила туда, словно зная, когда он появится, и только потом, сделав первый глоток, заговорил на полную кухню. — Народ! У меня новость! Все повернулись к нему. Генри расправил плечи, явно гордясь собой и своим ночным подвигом. — Я закончил проект на завтра. Макет вулкана! С дымом, с лавой, всё по науке. Должен же кто-то поддерживать репутацию этой семьи в научной сфере. Эмма, отпивая кофе, одобрительно подняла большой палец. Бетти фыркнула в кулак, но глаза её смеялись. Вероника, хитро прищурившись, добавила, вертя в пальцах свою чашку. — Надеюсь, на этот раз всё обойдется без досадных инцидентов и последующей эвакуации. Бетти встретилась с ней взглядом, и в воздухе снова пробежала та самая искра. Уголки их губ дрогнули в унисон, выдав общий секрет. Эмма это уловила и, подозрительно сузив глаза, перевела взгляд с одной на другую. — Инцидентов? — её голос прозвучал как скрип отпираемого замка сейфа с компроматом. Вероника пожала плечами с нарочито невинным, почти ангельским выражением лица. — Пустяки. Ничего важного. Сугубо научные издержки. Бетти тут же подхватила, слишком быстро, чтобы быть естественной. — Абсолютно учебный процесс. Без паники и жертв. Эмма медленно приподняла бровь, и этот жест был красноречивее любой речи. Она отставила чашку. — Похоже, мне что-то решительно недоговаривают. И, как шерифу, мне это не нравится. Реджина, не оборачиваясь от плиты, где с шипением ложился на тарелку очередной блин, спокойно, словно речь шла о погоде, поинтересовалась. — Это каким-то образом связано с судьбой прошлого ковра в гостиной? Того, персидского? Вероника едва не подавилась кофе, разразившись приступообразным кашлем. Бетти с невероятным интересом уткнулась в узор на своей пустой тарелке, уши её при этом стали малиновыми. — Нет, нет, ни капли! — поспешно заверила Вероника, отдышавшись. — Ковры вообще ни при чём. Они вне подозрений. Всё было строго в образовательных целях. Контролируемая среда. Эмма посмотрела на них обеих с таким выражением лица, словно собиралась устроить полноценный допрос с пристрастием, но в итоге только покачала головой, сдаваясь перед этой стеной молчаливого сговора. — Ладно. Но если я завтра увижу над школой грибовидное облако, или до меня донесется запах гари, или, не дай бог, прозвучит пожарная сигнализация, — она сделала эффектную паузу, — вы обе будете мыть окна в участке. С внешней стороны. Зимой. Бетти фыркнула, а потом засмеялась, звонко и беззаботно, и этот звук был лучше любой музыки. Генри, не особо вникая в подтекст и историю с ковром, восторженно заявил, размахивая руками. — Ну хоть кто-то в этом доме понимает, как важен для образования правильно сработавший эффектный вулкан! И все снова засмеялись. Этот смех был общим, тёплым и лёгким, он заполнил кухню, смывая последние тени прошлого. И в этом простом суматошном утре, в солнечных зайчиках на полу, в сладковатом запахе блинов и кленового сиропа, в этих полунамёках, старых шутках и общих секретах, было что-то невероятно ценное и настоящее. Нерасчетливое. Живое. Позже они все пятеро, Эмма, Реджина, Бетти, Вероника и Генри, теснились за большим кухонным столом, локтями задевая друг друга. Они передавали тарелки с блинами, спорили об идеальном количестве сиропа, смеялись слишком громко и говорили все сразу. Реджина отодвинула свою тарелку и, облокотившись на стол, просто смотрела на эту картину, и в её глазах светилось глубокое безмолвное счастье. Эмма поймала этот взгляд и, не говоря ни слова, под столом нашла её руку и сжала. Окна были распахнуты настежь, пропуская внутрь свежий прохладный весенний воздух, пахнущий влажной землей и обещанием. За окнами, вдоль Миффлин-стрит, на старых кленах и дубах осторожно, но с упрямой надеждой разворачивались первые ярко-зеленые листочки. Они были ещё маленькими и хрупкими, но в их упорстве чувствовалась вся сила грядущего лета. Через час, в потертых джинсах и своей верной кожаной куртке, Эмма неспешно шла по главной улице Сторибрука. Солнце, пробивавшееся сквозь рваные облака, играло бликами в лужах, оставшихся после ночного дождя. Воздух был чистым и влажным, пахло мокрым асфальтом и свежестью. Часы на городской башне размеренно отбили девять утра. Перед тем как свернуть к участку, Эмма по старой привычке заглянула в кафе у Бабушки. Там пахло корицей, свежей выпечкой и горьким кофе, запах, который был для неё синонимом утра и некоего подобия нормальности. Руби, как вечный ураган, металась между столиками с подносом, ловко уворачиваясь от стульев. За стойкой Бабушка, невозмутимая, как скала, с загадочной полуулыбкой набивала бумажные пакеты пончиками. Эмма взяла себе кофе на вынос, чёрный и крепкий, как её собственный характер. Рядом у стойки стоял Август Бут, взлохмаченный и в своих неизменных потертых джинсах, явно не успевший как следует проснуться. Он поднял свой стакан с чем-то зелёным и полезным в её сторону. — Привет, Эмс. — Привет, — кивнула Эмма, оценивающе оглядев его вид. — Поздно лёг? Август сделал глоток и брезгливо поморщился, но усмехнулся. — Писал. А ты как думаешь? Я бы поболтал, но бежать пора. Уроки, сама понимаешь, не ждут. — Он подмигнул ей с той старой немного печальной бравадой и, отступая к выходу, добавил через плечо. — Сегодня, кстати, большой день. Мы с Арчи едем забирать Шерил. — Уже? — искренне удивилась Эмма, приостановившись. — Выписывают? — Ага, — кивнул Август, и на его лице, обычно скрытом маской цинизма, на мгновение промелькнула неподдельная чистая гордость. — Она держалась. Всё это время. Прошла через всё. Справилась. — Он покачал головой, словно всё ещё не веря. — Горжусь ею до чёртиков, честное слово. И, махнув ей свободной рукой, он поспешил к выходу, оставив после себя шлейф творческого беспорядка и легкой надежды. Эмма осталась на месте, глядя ему вслед через широкое чистое окно кафе. Уголки её губ дрогнули. Сегодня и правда был большой день. Не для неё лично, а для всех них, для этого странного, сбившегося в кучу стада потерянных душ, которые понемногу учились снова жить, любить и прощать. И пока Эмма направилась на работу, Буты и Джон Файтер поехали забирать Шерил из рехаба. Утро было свежим, с легким морозцем, воздух пах хвоей и чистым снегом. Шерил выглядела лучше, чем в больнице после передоза, но это был лишь первый шаг на долгом пути. В её глазах ещё пряталась тень, но осанка стала увереннее, а взгляд — спокойнее. Арчи не дожидаясь никого, побежал к сестре, подхватил девушку на руки, закружил и поцеловал в висок. От него пахло домашним пирогом и немного бензином — видимо, не спал всю ночь, готовясь к встрече. — Сестренка, как же я скучал! Я подготовил твою комнату, мы с Генри и девочками испекли торт. Не переживай, большую часть работы делала Би, — тараторил парень, не в силах скрыть улыбку. — Тише, друг, раздавишь сестру, — Джон положил ладонь на плечо Арчи, мягко, но уверенно останавливая его. От его куртки пахло терпким одеколоном и зимней свежестью. В этот момент Август подошел к дочери, легко обнял её, бережно забрал сумки с вещами из её рук. Его пальцы чуть дрожали, но голос был ровным. — А мама? — тихо спросила Шерил, оглядывая толпу встречающих. Взгляд её скользнул по лицам, ища знакомые рыжие волосы, но не нашёл. Август лишь мотнул головой, и в его глазах блеснула горечь. Шерил грустно улыбнулась отцу, затем перевела взгляд на Джона. Тот молча протянул ей термос с горячим шоколадом — она взяла, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Напиток пах какао и корицей, и от этого простого, тёплого жеста на душе стало чуть легче. Свон вышла из кафе и неспешно направилась дальше, к участку. Мир вокруг жил своей тихой упрямой жизнью, которую уже ничто не могло сломать. Навстречу ей, опираясь на трость, шёл Арчи Хоппер, а рядом на поводке важно вышагивал Понго. И чуть поодаль, стараясь не отставать, мальчик лет десяти, светловолосый, с ещё застенчивой, но уже гораздо более спокойной улыбкой. Гидеон. Сын Голда, которого теперь растили Марко и Арчи. Эмма почувствовала, как что-то теплое и лёгкое шевельнулось у неё в груди. Гидеон всё ещё побаивался смотреть ей прямо в глаза, последствия той истории с Генри и давлением его отца давали о себе знать. Но мальчик явно изменился. Исчезла та вечная тень страха в его взгляде, плечи не были так напряжены. Вся эта чудовищная история с его отцом, как ни парадоксально, словно освободила его. Джон, его брат, вернулся в Нью-Йорк, но теперь регулярно приезжал на праздники, и они стали невероятно близки, та связь, что была разорвана годами, потихоньку затягивалась. — Доброе утро, Эмма, — сказал Арчи, его голос был таким же мягким и надёжным, как всегда. — И вам доброе утро, — ответила Эмма, легко и естественно улыбнувшись в ответ мальчику, и, не сбавляя шага, двинулась дальше. Полицейский участок встретил её знакомым скрипом двери и стойким запахом старого кофе, впитавшегося в стены. За своим столом сидел Грэм Хантер, просматривая утренние сводки, скучные и благополучные, как и должно быть в обычный день. Эмма подошла и поставила перед ним второй стакан с кофе, который взяла специально для него. — Доброе утро, босс. Не засыпай тут без меня. Грэм оторвался от бумаг, взял стакан и усмехнулся. — С такой подачей и заботой тебе надо в кино идти, Свон. Или, на худой конец, в политики. Эмма фыркнула, сбросила куртку на спинку своего стула и опустилась в него. За пыльными, но чистыми окнами ползло медленное ленивое весеннее утро. Мир не стал проще. Проблемы никуда не исчезли. В папке на столе лежали отчеты о мелких правонарушениях, где-то на горизонте маячили вечные бюджетные споры, а в сердцах людей всё ещё жили старые шрамы. Но сегодня, в этот самый миг, всё было так, как должно быть. Тишина была мирной, кофе горячим, а люди, которых она научилась называть своей семьей, были в безопасности. И сейчас этого было более чем достаточно. В это время на другой части города в небольшом продуктовом магазине на Мэйн-стрит пахло свежей выпечкой, кофе и чуть-чуть замороженными овощами. За окном серело зимнее утро, в воздухе висела мелкая снежная крупа, оседавшая на стёклах. Реджина стояла у стеллажа с крупами, рассеянно перебирая упаковки с рисом. Она не спала полночи и теперь чувствовала только тупую тяжесть в висках. Корзина другой покупательницы стукнулась о её тележку. Реджина подняла голову и встретилась взглядом с Мэри-Маргарет. Неловкость. Тишина, гулкая и липкая, как расплавленный сахар. Где-то в глубине магазина загудела морозильная камера. — Я слышала о суде, — первой нарушила молчание Мэри-Маргарет. Её голос был тихим, чуть дрожал, но глаза смотрели прямо. — Я... рада, что он получил своё. Реджина кивнула. Один короткий кивок, без лишних эмоций. Она не знала, что сказать. Слова застревали где-то в горле, завязнув в старых обидах, которые уже не имели значения, но всё ещё болели. Пауза затянулась. Мэри-Маргарет переминалась с ноги на ногу, теребя край полиэтиленового пакета с яблоками. — Это был тяжелый процесс, но мы это преодолели, — наконец произнесла Реджина, и голос её был ровным, почти чужим. — Да, — выдохнула Мэри-Маргарет, и в этом выдохе слышалось что-то похожее на облегчение. Ещё одна пауза. В магазин зашёл новый покупатель, звякнул колокольчик над дверью. Реджина сжала ручку тележки, потом разжала. — Может, зайдёшь как-нибудь на чай? — спросила она, не глядя на бывшую подругу, а скорее в сторону стеллажа с чайными пакетиками. Слова дались ей тяжело, как подъём по крутой лестнице. Мэри-Маргарет удивлённо подняла брови, но почти сразу кивнула. — Я... да. Да, зайду. Не примирение. Но первый шаг. Маленький, хрупкий, как та снежная крупа за окном, которая таяла, едва коснувшись земли. Реджина кивнула ещё раз и медленно толкнула тележку вперёд, оставляя Мэри-Маргарет стоять посреди прохода. Их корзины разъехались в разные стороны, но что-то едва уловимое изменилось в воздухе. Стало чуть теплее. В гостиной Марко пахло деревом, столярным клеем и немного опилками. За окном темнело, настольная лампа отбрасывала тёплый круг света на разложенные тетради и потрёпанный учебник. Генри сидел за столом, терпеливо объясняя Гидеону тему по математике, хотя объяснять приходилось по три раза. Гидеон сидел напротив, ссутулившись, и нервно крутил в пальцах карандаш. Грифель оставлял на бумаге беспорядочные штрихи, не складывающиеся в цифры. Он почти не смотрел на Генри, уставившись в учебник, но было видно, что он не читает, а просто сжимает зубы. — Смотри, — терпеливо сказал Генри, проводя пальцем по строчке. — Если перенести это число за знак равенства, знак меняется. Понятно? Гидеон кивнул, но в глазах его была не математика, а что-то другое. Он молчал несколько долгих секунд, потом вдруг выдохнул и положил карандаш. — Генри... — начал он, запнулся. Слова давались ему с трудом, будто каждое приходилось вытаскивать клещами. — Прости за ту историю. С шахтами. Я... это было глупо. Очень глупо. — Он не смотрел на Генри, а уставился в столешницу, на которой виднелись старые царапины и въевшаяся пыль. Генри замер. Он вспомнил холод, темноту, давящий запах земли и страх, который тогда не мог выговорить. Его пальцы, лежавшие на учебнике, чуть заметно дрогнули. — Я не забыл, — тихо сказал он. В его голосе не было злости, но и тепла тоже не было. — Но я не хочу быть как ты. — Он посмотрел прямо на Гидеона. — Я не хочу делать больно другим только потому, что мне самому больно. Гидеон наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с облегчением. Он кивнул, один раз, и снова взял карандаш. — Ладно. Давай дальше. Я, кажется, понял про знаки. Генри помолчал ещё секунду, потом развернул учебник обратно. Это было не дружба. Но это было перемирие. Маленькое, хрупкое, как тот карандашный грифель, что мог сломаться в любую минуту. Но всё же оно существовало. В комнате Арчи старым деревом и чуть-чуть кофе, который они не допили с утра. Валери сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и слушала. Арчи перебирал струны, не глядя на неё, погружённый в мелодию, которую сочинял уже несколько дней. Аккорды ложились тихо, почти неуверенно, будто боялись спугнуть что-то важное. Он закончил и положил гитару на пол, прислонив к ножке стула. — Меня приняли, — сказала Валери. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась сдерживаемая радость, смешанная с тревогой. — В Бостон. Музыкальный колледж. Арчи замер. Его пальцы, всё ещё помнившие последний аккорд, слегка дрогнули. Он посмотрел на неё — в её глазах блестел мягкий свет от настольной лампы. — Это же... это здорово, — выдавил он, и его голос чуть сел. — Я горжусь тобой. — А ты? — тихо спросила Валери. — Ты что будешь делать? Арчи провёл рукой по волосам, вздохнул. В комнате было слышно, как тикают часы на стене. — Я остаюсь, — сказал он. — Но я буду приезжать. — Он попытался улыбнуться, и у него почти получилось. — Обещаю. Валери подалась вперёд, и их губы встретились — коротко, мягко, без надрыва. Это был не поцелуй прощания. Скорее, обещание. Она пахла яблочным шампунем и ещё чем-то сладким, как карамель. Когда они отстранились, Арчи накрыл её ладонь своей. — Напишешь мне, как доберёшься? — Напишу, — кивнула Валери. Никто не плакал. Никто не говорил громких слов. Только тишина и тепло, и этот короткий, почти невесомый поцелуй, который должен был согреть их до следующей встречи. На крыше дома Миллс вечерами всегда было особенно тихо. Только ветер гулял между трубами да где-то вдалеке лаяла собака. Звёзды здесь казались ближе, чем внизу, и Бетти иногда ловила себя на мысли, что понимает, почему родители когда-то любили это место. Они сидели на старом пледе, прижавшись плечами друг к другу. Ноги Бетти свешивались вниз, и она чуть покачивала ими, глядя на огни Сторибрука, разбросанные по долине, как горстка рассыпанных бриллиантов. Вероника обхватила колени руками и смотрела вверх, на звёзды. — Стэнфорд прислал письмо, — тихо сказала Бетти, не глядя на подругу. В её голосе не было радости, только ровная, почти пугающая спокойствие. Вероника замерла. Ветер шевельнул её волосы, и они упали на плечо Бетти, такие мягкие, пахнущие ванилью и чем-то неуловимо домашним. — И мне пришло, — так же тихо ответила Вероника. — Из Нью-Йорка. Повисло долгое молчание. Бетти чувствовала, как бьётся сердце где-то в горле, как пальцы Вероники чуть заметно дрожат, хотя сама она сидит неподвижно. Где-то внизу хлопнула дверь — кто-то вышел на крыльцо, но они не обратили внимания. — Я не хочу, чтобы ты отказывалась от мечты ради меня, — наконец выдохнула Бетти. Слова давались ей с трудом, каждое было как камешек, который она перекатывала во рту, прежде чем выпустить. — И я не хочу, — так же тихо ответила Вероника. Она повернула голову, и их взгляды встретились. В глазах подруги Бетти увидела ту же боль, что терзала её саму: страх, сожаление и ещё что-то упрямое, почти злое — желание не сдаваться. — Разные города, — медленно произнесла Бетти, будто пробуя эти слова на вкус. Они были горькими. — Но не расставание. Вероника кивнула, сжала её руку, переплела пальцы. — Мы справимся, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, которую Бетти слышала только в самые трудные моменты. — Мы справлялись и с большим. Они замолчали снова, но теперь молчание было другим — не тяжёлым, а почти уютным, как старый плед, на котором они сидели. Бетти чувствовала тепло Вероники через ткань куртки, слышала её дыхание, ровное и спокойное, и это помогало. Они обнялись — крепко, по-настоящему, как будто хотели запомнить это ощущение на годы вперёд. Бетти уткнулась носом в плечо Вероники и почувствовала, как глаза защипало. Она сдержалась. Вероника тоже. — Мы напишем друг другу каждый день, — прошептала Бетти в её волосы. — И будем звонить, — добавила Вероника. — И приезжать на каникулы. — И на праздники. Они отстранились ровно настолько, чтобы посмотреть друг на друга. В свете далёких фонарей лица казались бледными, почти призрачными, но глаза горели — у обеих. — Обещаешь? — спросила Вероника. — Обещаю, — ответила Бетти. И это обещание было тяжелее любого камня, но оно не давило. Оно держало. Осенний воздух был прозрачным и холодным, пахло сухими листьями и далёким дымом. Эмма сидела на деревянных ступеньках крыльца, привалившись плечом к перилам, и смотрела на звёзды. Реджина устроилась рядом, их бёдра почти соприкасались. Тихо потрескивали доски — остывали за день, отдавая накопленное тепло. — Ты жалеешь, что я влезла в твою жизнь? — спросила Эмма, не глядя на неё. Голос был спокойным, почти беззаботным, но Реджина чувствовала напряжение в её плече, в том, как она чуть заметно сжала пальцы на колене. Реджина молчала несколько мгновений. Где-то в траве зашелестел сверчок, потом замолк. — Нет, — наконец ответила она. Голос её был тёплым, чуть хрипловатым от усталости. — Ты принесла хаос. Но ты принесла и дом. Эмма медленно повернула голову, встретилась с ней взглядом. В свете луны лицо Реджины казалось вырезанным из слоновой кости, только глаза блестели — глубокие, тёмные, без привычной брони. Эмма улыбнулась — мягко, одними губами. Над ними было небо, усыпанное звёздами, такое высокое и чистое, что кружилась голова. И тишина. Не та тяжёлая, давящая тишина последних месяцев, а другая — уютная, как плед, которым можно укрыться вдвоём.