Поиграем?

В глазах – буря. Тусклый свет единственной лампочки отражается от них так же, как от стальной полоски наручников на тонком запястье. Тот же оттенок. Жмётся спиной к облезлой батарее, но не сводит с меня своих горящих ненавистью зрачков. Такой горячей, кипучей, живой. Не страхом наполнены. Ни капли. Губы плотно сжаты, а и без того светлая кожа кажется зеленоватой, окутанной каким-то потусторонним сиянием. Молчит. Второй день молчит, только изредка я слышу надсадный скрежет плотно стиснутых зубов да охрипшее дыхание, перемежающееся лающим кашлем. Забавный. Он действительно кажется мне забавным. Загнанным зверьком. Как скоро сломается? А если нет, то прогнётся, угаснет, оставив лишь оболочку, подобие прежнего себя? Мне интересно и за достаточно долгое время почти не скучно. Горячие, полные презрения взгляды веселят меня, забавляя всё более явной обречённостью. Но псина всё не скулит… А я не намерен ждать слишком долго. Почему бы слегка не катализировать процесс? Не торопясь поднимаюсь с кресла с изломанной спинкой, разминаю затёкшее плечо, массируя его пальцами. Внимательно наблюдает не за лицом даже – за движением кисти. Слишком пристально, настолько, что разогревает кожу этим взглядом. Это кажется мне занятным: – Они тебе нравятся? Вздрагивает. Отворачивается, бездумно впялившись в пустой угол. Заинтересованно подхожу ближе. Всё-таки наблюдает краем глаза из-под опущенных ресниц. – Нравятся? – негромко повторяю вопрос. – Отстань, – бросает резко, дёргано. – Расценивать это как согласие? Злобно щерится, обнимая острые колени. Наклоняюсь ближе: – Молчишь, псина. Боишься. Вскидывается и замахивается для удара, но неуклюже заваливается назад, звякая короткой цепью. Шипит, приложившись спиной о старый радиатор. Добавляю слабую затрещину от себя. Сжимается в комок, пряча за серыми прядками раскрасневшееся от унижения лицо. Ухожу. *** Пластиковая крышка откручивается с негромким скрипом. Бутылка самая обыкновенная, прозрачная, без этикеток и штрих-кодов, как и тысячи таких же в Тошиме. Пустая наполовину. Делаю пару глотков, оставляя лишь немного воды на дне. – Хочешь? Сглатывает. Меня не было почти сутки. И, разумеется, я не стал затруднять себя заботой о новоприобретённом питомце. Захочет жрать – потерпит. Может, и гонору поубавится. – Ну? Жидкость плещется, наталкиваясь на пластиковые стенки, прямо перед его носом, перед растрескавшимися обкусанными губами. Шумно выдыхает и кивает, пряча взгляд. Так стыдно показывать свою слабость? – Попроси. – Да пошёл ты! Если бы у него была шерсть, то встала бы дыбом на загривке. Подбирается весь, как большой серый кот, едва ли не демонстрируя острые зубы в оскале. Почти красивый, если можно так назвать потасканную дворовую зверюгу. Если можно… Можно. Равнодушно пожимаю плечами, демонстративно игнорируя выпад. И его это бесит ещё больше, чем хозяйские замашки. Почему же? Сколько новых вопросов, и ответом на каждый – он. Он… Ещё немного, и зарычит. Хорошо, очень хорошо. Зверь беснуется на цепи, не в силах разогнуть звенья, не в силах изменить свою судьбу, не в силах перегрызть мне глотку. Беснуется, пока ярость не заберёт последние силы и не сломает внутренний каркас, расплющив стержень. Но разве стоит тратить своё время на животное, чьи глаза потухли? Я хочу сломать его, подчинить, заставить скулить и жаться к моим ногам, но одновременно с этим не хочу, чтобы он ломался. Не хочу раболепного взгляда, не хочу раздражающих всхлипов и мольбы. Не парадокс даже – желание наиграться с новой игрушкой до того, как перестанет работать хитрый механизм. Мне нравится эта игра, очень нравится. Но и она наскучит, как только противник сдастся, и лишь только я буду решать, что войдёт в свод новых правил. Нет… Скучно. Улыбаюсь. Нет, не так – я не умею улыбаться. То, что коверкает мои губы в оскале, не улыбка, не показное дружелюбие – гримаса. Бутыль отправляется на тумбочку. Ставлю очень аккуратно, бесшумно, так и не завинтив крышку. Ставлю так, чтобы он не смог до неё дотянуться. Плащ находится в углу скрипучей кровати. Медленно натягиваю его на себя, оправляя лацканы. Черёд перчаток. Разминаю пальцы. Молчит. Уже на пороге, сжимая блестящие ножны, жадно ловлю его громкий, на грани отчаянья полустон-полувздох. *** Старые половицы выдают меня, надсадно стонут слишком громко, прогибаясь под моим весом. Скоро и вовсе загниют от вечной сырости, покрывшись узорами из зелёных пятен. Коррозия всё сожрёт. Всех. Рано или поздно доберётся и тленом отметит. По позвоночнику затхлой волной скатывается отвращение, скорее на брезгливости замешанное, чем на страхе перед смертью. Что гнить и разлагаться моё тело будет абсолютно так же, как и любой другой кусок мяса. Одна из причин, по которой я не могу сдохнуть. Одна из достаточно длинного списка. Списка, в который я старательно, изо дня в день добавляю всё новые и новые пункты. В единственной комнатушке слишком тихо, а взгляд не может продраться через опустившуюся завесу темени. Как там мой пленник? Не скопытился ещё? Или же сбежал, как крыса, оттяпав себе кисть? Находится там же, где я его оставил. Сидит, скрючившись на полу, подобравшись в один большой комок. Холодно, должно быть. Тянет сыростью. За пыльными стёклами – буря. Третьи сутки льёт, косыми струями омывая мёртвый город. Уже не отчистить, не соскрести всю налипшую погань. Мокрые пряди льнут к коже, цепляясь за лоб и скулы. Смахиваю их, когда подхожу ближе, уже привычно скидывая плащ и перчатки на кресло. Правая кисть ноет, разминаю её пальцами, мимоходом оглядывая пленника и комнату. Оставленная мной бутыль укатилась в дальний угол, расплескав всю жидкость, ещё больше размазав грязь и осевшую на половицах пыль. Раскат грома на мгновение закладывает уши, оглушает. Тут же росчерк вторит. Молния. Озаряет гигантской вспышкой, даже сквозь заплывшие грязью окна продирается. Секунда лишь, а после – ещё, уже где-то далеко, над крышами. Мой пленник всё так же неподвижен. Не показывает лица, уткнулся в колени. Попробуем ещё раз. Непочатая бутыль находится на кухоньке, если этот закуток метр на метр можно так назвать. Подхожу вплотную, удерживая её кончиками пальцев за крышку. Машу перед его лицом, привлекая внимание. Медленно поднимает голову, злобно глядит исподлобья. – Соскучился? Щурится, и меня буквально пробирает этим взглядом, наполненным кристально чистой ненавистью, не замутнённой примесью других чувств. – Вали к дьяволу, – звучит так хрипло, словно его гортань набили наждаком. Жажда измучила. – Хочешь? – отвинчиваю крышку. Молчит, переводя взгляд с прозрачного горлышка на моё лицо. Выпрямляется, и я вижу его искусанные потрескавшиеся губы. Быстро проходится по ним языком, едва заметно морщится, снова взглядом касается бутылки, чуть приподняв бровь, придавая лицу вопросительное выражение. Разумеется, я не отдам тебе её просто так, ты знаешь. – Хочешь пить? Умоляй. Презрительно фыркает, носом касается тыльной стороны локтя и негромко, словно и не мне в ответ, произносит: – Да кто станет умолять такого, как ты. Вот как? Хорошо. Пожимаю плечами: – Значит, она не нужна. Серые глаза расширяются. Выдыхает слишком громко, а вода из бутылки перетекает на мою подставленную ладонь, наполняя её на манер чаши, струится сквозь пальцы, гулко стекая на пол. Странно, но этот звук совершенно не теряется на фоне непрекращающегося ливня. Наоборот – очень чёткий, громкий, единственный, не считая его быстрых свистящих вздохов. С трудом сглатывает, выражение его смазливой мордашки меняется. Уже не такой решительный в своём желании упорно посылать меня ко всем чертям. Весь как тонкая натянутая леска. Оборвётся или выдержит и в этот раз? Ну же!.. – Хочешь пить – поторопись, пока вся не утекла. Бутыль стремительно пустеет, а на его лице уже гримаса, нисколько не скрывающая его внутренней борьбы, его нежелания подчиниться мне. Протягиваю ладонь поближе, перед самым его лицом. Выдыхает, и у меня самого едва ли не спазмом сжимает горло от нахлынувшей сладкой обречённости. Всё ещё сомневаясь, вытягивает шею и прижимается ртом к моей ладони, делая маленькие судорожные глотки. Его всего охватывает крупная дрожь. Уже не поднимает взгляда, а меня окутывает злое удовлетворение, ощущение превосходства с примесью ещё чего-то не менее едкого. Последний глоток. Откидываю бутыль назад и даже не слышу, как падает. Хватаю его за подбородок, силой заставляя поднять голову. "Мой. Мой. Мой…" – стучит в висках. Почти физически чувствую, как щёлкает застёжка воображаемого ошейника под пальцами. Его глаза всё такие же дерзкие, ещё более яркие от охватившего бешенства. Не сломался. Ни малейшей чёртовой трещины. Злюсь и со всей силы нажимаю на его челюсть. Шипит от боли, непроизвольно размыкая губы. Проталкиваю указательный палец в его рот, царапая о зубы. Средний следом. Сжимаю его влажный шероховатый язык, глажу его, пропихивая пальцы глубже, касаюсь нёба, с удовольствием наблюдая за его реакцией. Едва ли не скулит, вцепившись в моё запястье, пытаясь оттолкнуть, отпихнуть или отползти самому. Ничего не выйдет, не старайся. И он понимает это достаточно быстро. Прикрывает глаза и уже не пытается сжать челюсти. Но и пальцы, стискивающие мою кисть, не отпускают. Играю с его языком, ногтями царапая дёсны, нажимаю на внутреннюю сторону щёк, изучая его тёплый рот. Дрожит весь, от унижения прикрывая глаза дрожащими веками. Глупый. Теперь ты с потрохами мой. Весь. Оставить тебя одним куском или разобрать на сувениры то, что от тебя осталось? – Да не трясись ты так, псина, – в голосе отчётливо слышится пренебрежение. Удар. Неожиданно сильный для сломанной куклы, точнёхонько под солнечное сплетение. Тут же впивается зубами в мои пальцы, вынуждая отдёрнуть руку, содрав фаланги. Вот же… Маленькая сука. Едва ли не с восхищением смотрю, как он отплёвывается, размазывая тыльной стороной ладони мою кровь по губам. Злобный затравленный зверёк. Ошейник явно будет ему жать, слишком сильно стискивая горло. Любой ошейник. Ухмыляюсь, прикусывая ободранные фаланги пальцев: – Ещё поиграем?..