Поиграем?

Сидит на кровати, поджав под себя ноги. Стоит только моей фигуре отбросить тень на стену, как непроизвольно сжимается, стискивая пальцами тонкий затасканный матрац. Пытается сохранить деланное равнодушие, глупец. А дыхание сбивается на рваные частые вздохи, аккомпанементом моим неторопливым шагам. Катана опускается в кресло, а я, скинув плащ, намеренно игнорирую натянутого как струна пленника, не торопясь стягиваю перчатки с рук, разминаю затёкшие пальцы. Не отрываясь, следит, не сводит внимательного взгляда. Забавляет. Подхожу ближе и опускаюсь на край кровати. Едва заметно бледнеет, вжимается в жёсткую спинку, но глаз не отводит. Смелая маленькая рыбка. Сравнение приходит на ум спонтанно и почти заставляет меня улыбнуться. Мысленно. – Скучал? – Тц… Хмыкаю. Каждый раз, возвращаясь, я задаю один и тот же вопрос, он же в ответ либо отворачивается, либо, как сейчас, презрительно фыркает, закатив глаза, всем своим видом демонстрируя якобы полный пофигизм. Уже не так забавно. Псина слишком долго показывает норов – пора бы затянуть ошейник. Чтобы подчинить зверюгу, нужно заклеймить её, сделать своей. Своей вещью. Вскидываюсь, и он не успевает якобы невзначай отвернуться и впялиться в стену. Не успевает, и ему приходится сцепиться с моим взглядом. Держит его достаточно долго, без страха, с затаённым, словно зеркальная гладь, налётом дерзости на самом дне этих серых глаз. Не отворачивается, не позволяет взять себе секундную передышку и спрятаться за длинными ресницами. Смотрит. Смотрит, пока я не щурюсь. Вздрагивает и, разглядев что-то в расширенных из-за плотной тьмы зрачках, опускает голову. Хорошо. Хозяин никогда не отводит взгляда раньше шавки. Растирает замёрзшие предплечья, старательно делая вид, что это единственное, что его интересует. Но он действительно ждёт меня раз за разом. Не может переступить порог. Не может, несмотря на отсутствие стальных браслетов и пут. Он не признает это, а я не спрошу. Но неужто действительно признал меня хозяином, хоть и продолжает скалиться? Направляюсь в раздолбанную комнатушку, которая когда-то могла называться ванной комнатой. Если в самой квартире прохладно, то здесь озноб бьёт до слоновьего размера мурашек на коже. Импровизированный холодильник, не иначе. А всё из-за выбитой вытяжки под потолком. В шкафчике с выломанной дверцей находится то, что мне нужно. А под покрытой рыжими хлопьями ржавчины и осыпавшейся известью ванной – тёмная запылившаяся бутылка "обезболивающего". Хмыкаю, вспоминая. Эту бутылку джина я заиграл у Арбитро, когда только появился в Тошиме. Не потому что она была нужна мне, а потому что она была нужна ему. И я посчитал забавным упереть её прямо со стола под ошарашенный взгляд хозяина "Игуры". Тщательно обтираю бутыль старым полотенцем, оставленным прежними хозяевами. Возвращаюсь в комнату, и зверёк тут же подрывается на ноги, заметив толстую иглу в моих пальцах. Прижимается к стенке, тщательно наблюдая, чтобы между нами оставалось пространство. – Иди сюда, я не собираюсь за тобой бегать. – Вот ещё! – огрызается нервно, то и дело поглядывая на длинную острую спицу. Морщится, заприметив узкое металлическое кольцо на моём мизинце. Сглатывает и с явным отвращением переводит взгляд на бутылку спиртного. Догадался? – Иди к чёрту с этой хренью. – Боишься? – Опасаюсь. Откуда мне знать, что ты задумал? Подхожу ближе. Он осторожно отступает назад, скользит вправо, лопатками вжавшись в стену. Шаг, шаг, ещё шаг… Рывок! Пытается обойти меня справа, поднырнуть сбоку и скрыться в тёмном коридоре. Только вот я быстрее тебя, глупая рыбка. Но руки заняты, и он со всего маху вмазывается в "любезно" подставленное колено. Судорожно хрипит, пытаясь сделать глоток воздуха. Отскакивает назад, снова к стене и, выпрямившись, дёргается было для второй попытки, но замирает – стальная спица уже покалывает шею под подбородком. Вытягивает её, желваки ходят на скулах, а в глазах – чистое презрение и ненависть. Выпрямляет руки вдоль тела, и я вижу, как напряжены его пальцы. Должно быть, им не терпится впиться в моё горло или же хорошим апперкотом сломать челюсть, чтобы кожа окрасилась в алый, а все костяшки свело тупой болью. Чуть ли не умиляюсь, царапая его кадык иглой. Сглатывает и морщится. Смотрит вниз, на тёмное, покрытое разводами стекло бутылки. Улыбаюсь. Открыто. С предвкушением. Жутко. Вытягиваю зубами пробку из бутыли. Терпкий запах алкоголя щекочет ноздри. Делаю маленький глоток, не сводя с него глаз. Обжигает язык и глотку. Крепкая дрянь. Предлагаю ему жестом. Сквозь стиснутые зубы цедит "не хочу" и снова пытается отвернуться. Пожимаю плечами: – А придётся. Давай, будь хорошим песиком, открой рот. – Отъебись! Скорчив якобы гримасу сожаления, с удовольствием впечатываю колено в его живот ещё раз. Шипит от боли, медленно складываясь пополам, ровно на столько, на сколько позволяет остриё стальной зубочистки. Протягиваю бутылку ещё раз. Злобно шипит что-то неразборчивое. Будем считать, что ты не оставил мне выбора. Перехватываю иглу в правую руку, зажав её между указательным пальцем и стеклянным боком, левой стискиваю его горло, пальцами вгрызаясь в плоть, грозясь расплющить трахею. Хрипит, перехватывает моё запястье, пытается отцепить мою руку. Но возникший было маленький бунт стремительно угасает, стоит ему только начать задыхаться, раз за разом делая бесполезные судорожные вздохи. Выждав пару секунд, чуть ослабляю хватку, милостиво позволяю ему дышать и, не дав опомниться, заливаю содержимое бутылки ему в глотку. Даже пары глотков достаточно. Кашляет, отплёвывается, но глотает. Давится, и жидкость стекает по его подбородку, пятнами оседая на футболке. Его ведёт почти сразу же: обмякает в моих пальцах, осоловело моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. – При… Придурок, – хрипло выдыхает не своим голосом, отталкивая мои пальцы. Больше и не удерживаю его, разглядывая багровые темнеющие следы пальцев на коже. Всё больше плывёт, шатается. Пьянеет. – Не провоцируй лишний раз, псина. Или я решу, что иметь с тобой дело слишком хлопотно. Вздрагивает, куда хуже контролируя свои эмоции под воздействием алкоголя. Маленький испуганный мышонок. Серый, взъерошенный и отчаянно смелый. Смелый, несмотря на то что тугая пружина мышеловки уже придавила его лапки. И меня ведёт, но не от ничтожного глотка горячительного, а от вспыхнувших искорок страха в серых глазах. Прижимаюсь вплотную, нависая над ним, вынуждая запрокинуть голову, сжав горло так, чтобы его лицо было прямо напротив моего в нескольких сантиметрах. Указательным пальцем нажимаю на его губы, стаскивая кольцо с мизинца. – Куда? – Что?.. О чём ты? – сладким дезориентированным шёпотом спрашивает меня, тупо уперевшись взглядом в тонкую полоску металла, зажатую моими зубами. Даже не знаю, на что он так пялится: на серёжку или всё же на губы, которые так и норовят растянуться в усмешке. – Может… – ладонь разжимается и скользит по его горлу вниз, ложится на ключицы, скатывается ниже, забираясь под футболку, и снова выше, отмечая, как приятно гладить тренированные мышцы, – Может, здесь? – Может, что? Не отвечаю, задумчиво оглаживая его живот подушечками пальцев, очерчивая ямку пупка, легонько нажимая, чтобы посмотреть, как он начнет хватать воздух ещё чаще, а скулы, и без того заалевшие от алкоголя, покраснеют ещё больше. Поиграв ещё немного, задираю его футболку, теперь уже взглядом оценивая. Жилистый. Хмыкаю, сжимая пальцами горячую кожу над пупком: – Здесь будет идеально. – Отпусти! Продолжаю игнорировать и, лишь предупредив взглядом, не сводя глаз, опускаюсь на колени. Делаю ещё глоток из бутылки и, не жалея крепкого пойла, поливаю его живот. Стекает вниз, пачкая светлые джинсы, оставляя мокрые пятна от спиртного. Кажется, что всё вокруг пропиталось его терпким запахом. – Не дёргайся. – Пусти! – Хотел бы я взглянуть на идиота, который отпустил бы тебя сейчас, – проговариваю негромко, для себя скорее, а не для него. Придерживаю его за бедро и, не торопясь отставив бутылку, примеряюсь иглой к коже. Вздрагивает, дёргается, шипит, бессильно сжимая и разжимая кулаки. Посмеиваюсь про себя. Меня забавляет, что он смотрит на меня сверху вниз, что я стою перед ним на коленях, унижая ещё больше. Интересно, сколько пошлых ассоциаций успело зародиться в этой непокорной голове? Выдыхает, и я медленно, наслаждаясь каждой секундой, протаскиваю иглу сквозь плотную кожу. Жадно дышит носом. Молча терпит. Вскидываюсь, и тут же отводит взгляд, закусив губу. Стискиваю иглу пальцами и дёргаю её вверх, после снова вниз, травмируя свежую ранку. Добился этим невнятного задушенного стона лишь. Ничтожно мало. Больше. Поэтому, не раздумывая, сжимаю его бока пальцами и цепляю острый кончик иглы языком, прикусывая зубами, тяну вниз, собирая выступившие капли крови. Зализываю, ощущая пронизывающую кожу иглу, ощущая металл тонкого ободка, надетого на фалангу среднего пальца. Сдавленно охает, стискивая пальцами моё плечо, не отталкивая, всего лишь сжимая изо всех сил. Даже интересно, что бы я сделал, посмей сучёныш схватить меня за волосы? Уколов язык ещё раз, отстраняюсь, чтобы выдернуть иглу и на её месте, миллиметр за миллиметром протискивая сквозь раненую разгоряченную кожу, защелкнуть застёжку пирсинга и провести по ней пальцами ещё раз. – Тебе идёт, – даже мой голос охрип отчего-то, всё чёртов джин виноват. – Отвали! – выкрикивает без былой агрессии, слишком задавленно, скомкано. Отклонившись назад, поднимаюсь на ноги, опираясь на стену по обе стороны от его тела. Прижимаюсь вплотную, и на моих губах сама собой расцветает понимающая ухмылка – в моё бедро упирается твёрдый бугор на его джинсах. Маленькой рыбке так стыдно… Она отворачивается, предпринимая робкие попытки отпихнуть меня, отодвинуться. Тщетно. – Получаешь удовольствие от боли? – Нет! – Твоё тело куда честнее. – Отвали! Отчаянно выбивается, толкает меня в грудь и неловко замахивается. Перехватываю кисть, медленно стискивая, усиливая хватку. Сжимаю, пока его лицо не окрасится всеми оттенками такой сладкой для меня муки. Отпускаю, склоняюсь к его уху и, коснувшись прядок носом, выдыхаю: – Раз уж ты возбуждён, то… не стесняйся. С поистине садистским удовольствием наблюдаю, как его глаза распахиваются всё шире, а губы мелко дрожат, не в силах произнести ни звука. Краснеет пятнами и явно мечтает провалиться сквозь землю. Так неловко… – Ну? – мои зубы сжимаются на мочке маленького заалевшего ушка. – Или помочь тебе? Сглатывает, видимо, пытаясь успокоиться, и правой рукой, морщась, тянется к замку на своих штанах. Пуговица покидает петлицу с негромким щелчком, и мне кажется, что у него пальцы сводит судорогой, так он медлит. Моё очередное "ну?!" подстёгивает его не хуже кнута. Обхватывает себя и, закусив губу, осторожно ведёт пальцами вниз, едва ли не жмурясь. Теперь бледнеет уже – кажется, вся кровь от лица отхлынула. Наблюдаю за выражением его лица, смущая донельзя, наслаждаясь этим зрелищем. Такой сладкий, униженный… Мой. Дыханием касаюсь его скулы, и он ёжится, покрываясь липкими мурашками. Сам дышит неровно, хрипло, кажется, вот-вот вспыхнет под моим взглядом. Затхлый воздух кажется тёплым, почти горячим, словно все пылинки задымились разом. Прикрываю глаза, носом коснувшись его виска, губами медленно обхватывая тонкую серую прядку, выбившуюся из взъерошенной чёлки, солёную от выступающих капелек пота. – Продолжай. Подчиняется, нещадно впиваясь в нижнюю губу зубами, то и дело мелькает острый язычок. Повинуясь непонятному мне самому импульсу и накатившей истоме, перехватываю его кисть, останавливая на мгновение и, словно опомнившись, отпускаю, снова приказывая продолжать. Первый сдавленный стон заставляет меня вздрогнуть, ощущая, как ткань футболки прилипает к взмокшей спине. Опускаю взгляд, наблюдая за движением его липких пальцев. Боль, унижение или взгляд чужих глаз – что так завело тебя? Или, может, всё сразу? Увеличивает темп и больше не прячется за ресницами. Серые глаза горят. Горят в темноте, как у дикой кошки. Возбуждение в них алкоголем плещется. Плещется, раз за разом накрывая его валом. Подаётся вперёд, я наваливаюсь сверху, не пропуская. Теперь совсем близко, так что его кисть, двигаясь, задевает нас обоих, слишком чувствительно касаясь моего паха. Дразнит, елозя по ткани брюк. А дыхание одно. Не его и моё – наше. Не разобрать, чьи хриплые вздохи. Поясницу сводит, сковывает, замыкает почти болью. Алые опухшие губы что-то шепчут негромко. Что-то из двух слогов. Фейерверком в моей бедной опустевшей голове – догадка. Самое очевидное, что приходит на ум. И тело, не повинуясь мне, само выбрасывает кисть вперёд, чтобы вцепиться в его плечо и рывком развернуть к стене, но стоит только пальцам сжаться сильнее, как мутную пелену сознания прорезает стон. Громкий, слишком громкий для пустой комнатушки. Медленно опускаю взгляд. На его перепачканной пойлом футболке, больше похожей на тряпку, расплываются белые пятна. Сжимается весь, неуклюже вытирая о бедро испачканную руку. Опускает голову. Злоба охватывает. Бесконечная. Дышу через раз, пытаясь успокоить бушующую внутри тварь. Эта тварь жаждет крови и удовлетворения вспыхнувшего желания. Всё из-за мальчишки. Маленького ничтожного мальчишки. И это так бесит, что я хочу растоптать его, ткнуть мордой в грязь и сломать хребет одним движением пальцев. Унизить. Ещё больше унизить. Это желание непреодолимо. Я не могу с ним бороться. Я не хочу с ним бороться. – Посмотри на себя. Наклоняется ещё ниже, подушечками пальцев впиваясь в стену, словно стремится продавить твёрдый камень плотью. – Забери всё: жалких друзей, остатки твоей якобы гордости, заставь молить о пощаде. И что останется? Неправильный. Он неправильный. Он должен был сжаться и, псине подобно, скулить в углу. Но нет. Когда он вскидывает голову, в серых глазах плещется раскалённой ртутью сталь, и мои брови едва ли не ползут на лоб от удивления. – Останусь я.