Поиграем?

Чего больше: раздражения или всё же горечи? Той самой кислотной горечи, которая волной желчи подкатывает к горлу, стискивая его спазмом. Пальцами ли? Щупальцами холодной твари, в очередной раз оказавшейся слишком близко? Не знаю. Не растерянность ли? Тут же энергично мотаю головой, отгоняя обступившие поистине идиотские мысли, вместе с тем разгоняя сгустившуюся у висков дрёму. Бесит! Всплеск – и раздражение шипит, как масло на раскалённой сковороде, брызгами оседая на стенах. Входная дверь с готовностью распахивается – не выдержать расхлябанному замку пинка тяжёлого сапога. Хруст. Кажется, вылетает вместе со щепками. Внутри снова шипит, не остывая, плещется. Пальцы не мои, чужие, наспех пришитые, конвульсивно со всей силы сжимаются на рукоятке маленького кинжала, который я притащил с собой. Скрип зубов. Челюсти сжаты до противной судороги. Помедлив, переступаю обшарпанный порог своего временного логова. Ну вот я и вернулся, мышонок. *** – Что я велел тебе сделать, изгвазданная сука?! Тут же подрывается под скрип старых пружин, изворачивается. Не понимает, сонно щурится и неловко отползает назад, комкая тонкую простынь. Вскидывается, раздражённо морщится, судорожно откидывая спутанную чёлку с лица. Всего на секунду мелькает жалкое подобие не страха даже – лишь его отголоска в серых глазах, а после – только холодная неприязнь во взгляде. Гладкая, острая. Безмерно, просто невозможно бесит меня. Бесит, заставляя поутихшее было в груди пламя разгореться с новой силой. Вызов в этих глазах. Ухмыляюсь, складывая руки на груди, отступаю назад. Тоже пятится, и так уже спиной шаркаясь об облупившуюся стенку. Выразительно вскидываю брови, взглядом указывая на белые пятна на его подранной футболке, перепачканной в извёстке и пыли. Отворачивается. Губы невольно кривит ещё больше. Неторопливо наклоняю голову вправо, и его дёргает от хруста шейных позвонков. Снова изучаем стены? Прекрасно. Один шаг – и кипучей непокорности во взгляде становится куда меньше. Словно она уходит куда-то, просачивается, утекает через его зрачки. Но всё же остатков непростительно много. Так много, что не удержаться, не взять себя в руки, и тотальное раздражение вкупе со злобой только лишь катализируют процесс. – Ну, чего тебе?.. Надо же. Псина посмела подать голос. Я разве разрешал тебе тявкать? Молча подхожу ближе, ни слова не говоря, хватаю за предплечье и, дёрнув, насильно стаскиваю с кровати. Сопротивляется, то и дело раскрывая рот в беззвучном крике, цепляется за мои плечи, упирается ладонями в грудь, но ударить не решается. Боишься? Прошипеть это слово сейчас было бы большой ошибкой. Да и к чему это, когда взгляды куда унизительнее реплик, а его скулы уже окрасились в алый? Ожогами бы, так чтобы на всю жизнь остался след. Выворачивается и кое-как цепляется за спинку кровати. Так же бесстрастно, продолжая хранить молчание, хорошенько размахнувшись, отвешиваю ему затрещину. Звонко. Очень громко. Так, что стены, кажется, ещё долго ловят и, крадучись, играются этим отзвуком. В унисон тяжёлым раскатам грома. Кончится уже когда-нибудь этот проклятый дождь? Буря… Как и у меня внутри. Замирает, низко наклоняет голову в напрасной попытке скрыть проступивший алый след. Хватаю за волосы. И мне достаточно одного лишь беглого взгляда, только лишь коснуться его зрачков, чтобы в груди лопнуло что-то, а дыхание стало тяжело оседать где-то на дне грудной клетки. Даже губы пересохли. Выпить бы всю дерзость этих глаз, одним глотком и без остатка. Жадно захлёбываться и тянуть всё больше и больше, пока не останется ничего, кроме пустого кратера. Ничего, кроме самой Пустоты. Кусает губы. Не удержаться. Ещё одна затрещина. Только теперь тебе уже не отвернуться, не убежать от меня. Ни на секунду. Дрожит. Дрожит, и я чувствую, как эти чёртовы мурашки скатываются по его шее, буквально впитываю их кончиками пальцев. Такой… Такой… Взгляд невольно касается засохших белых пятен на измятой футболке. Такой… грязный. Иного слова не подобрать. Улыбаюсь. Неосознанно, не ему и не своим мыслям даже. Грязный. Немедленно исправить. Ещё удар. Кажется, на этот раз ладонь натыкается на плечо. Наплевать, лишь бы стащить с кровати. И он падает неловко, на лопатки. Кривится от боли, но молчит, не произносит больше ни звука. Выворачиваю руку, старательно выламывая сустав. Вот тут-то уже не сдержаться от болезненного выкрика. Прогибается, выкручивается, чтобы боль хоть немного ослабла. Неужели такая мука? Дёргаю вверх. Отталкивается от пола и поднимается сначала на корточки, а потом и, не скрывая болезненной гримасы, на ноги. Отпускаю конечность, которую он тут же прижимает к груди. Хорошенько прикладываю ладонью между лопаток и, снова услышав недовольное шипение, хватаю за шиворот и волоком тащу в ванную. Хватит. И так слишком долго мне пришлось с тобой церемониться. Толкаю к низкому бортику и выкручиваю оба крана на полную, потрудившись скинуть пластиковую затычку в слив. – Раздевайся. Ошалело пялится на меня, словно впервые видит. – Тебе помочь, псина?! Не испытывай моё терпение, пока я не утопил тебя в этой чёртовой ванной… Ну же! Надо же, гадёныш словно научился читать мои мысли. Бросив короткий взгляд и поджав губы, начинает блядски медленно, словно нарочно, стягивать с себя шмотки. Сначала футболка, а после и штаны падают на пол. Он босой, и всё что осталось на этом грёбаном теле – кусок ткани на бёдрах. Опускает руки и, не удержавшись, стискивает кулаки. О, дьявол, разве это мыслимо, взбесить меня ещё больше?! Едва ли это чувство можно назвать иначе как удовольствием. Чувство, с которым мои пальцы вгрызаются в худое предплечье, а колено с силой бьёт в живот. Задыхается, складывается напополам и, не успев отдышаться, летит в наполовину наполненную ванну. Хрипит, кашляет, отплёвывается, но продолжает молчать, а мне так хочется хотя бы хрипов, а ещё лучше стонов. Низких протяжных стонов на выдохе, совсем как в прошлый раз, когда финальный раунд остался за тобой. Когда я так и не смог решить, чего же я хочу больше: стереть тебя в порошок или же заставить кричать до хрипоты и задушенной слезами мольбы. Так хочу, что сейчас сам, намочив одежду, тянусь вниз, чтобы стащить с тебя последний кусок одежды. Отпихиваешь мои пальцы, за что тут же получаешь новую затрещину. И это действительно восхитительно: контраст раскрасневшихся скул, влажных горящих ненавистью глаз и бледных поджатых губ. Но этого мало, удовлетворение только лишь закралось в душу бледной тенью. Больше. Всем своим прогнившим существом я жажду всё, что можно получить. До последней капли. Дёргаю за предплечье, поднимается на колени. – Да какого хрена ты!.. Ответом ему – струя горячей воды из допотопного душа. Шипит и отплёвывается, закрываясь свободной рукой, ёрзает, как нашкодившая кошка. Пытается отвернуться, спрятаться, отодвинуться… – Ещё рано просить пощады. Громко фыркает, даже сейчас предпринимая жалкие попытки продемонстрировать мне своё презрение. Маленький идиот. Чего ты надеешься добиться? Этого? Напор воды становится сильнее, и обжигающая струя с силой бьёт по его ключицам – тут же краснеют. Надо же, какой нежный. Интересно, а синяки от ударов долго сходят с этой кожи? А от укусов? – Хватит!.. – кашляет, едва могу разобрать, что он там прокаркал. Забавная зверушка. – Я сказал, ещё рано просить пощады. Ты меня слышишь? Всё те же хрипы и злобные взгляды в ответ. Веселит. – Чихаешь, как простуженный щенок. О, да ты же и есть псина. Моя псина. Скрипит зубами и в этот раз даже не крутит башкой, пытаясь отвести взгляд. Неужто и эта игра наскучила? Перекрываю воду и вешаю душ на место. Отступаю назад, насколько позволяет крошечная ванная, и повторяю снова: – Раздевайся. И эта милая перекошенная мордашка начинает краснеть не от горячего пара… Как далеко понадобится зайти, чтобы заставить тебя наконец уже молить о пощаде, заставить выкрикивать моё имя и страстно умолять оставить тебя в покое? Это то, что я хотел бы узнать. Сейчас. – Ты меня плохо слышал? Снова ни звука. Молчанка никогда не была моей любимой игрой, поэтому снова пощёчина. Достаточно слабая по сравнению с первыми, зато с каким звуком её отпечаток остаётся на мокрой коже… Сглатываю и с удивлением обнаруживаю, что горло перекрыл противный ком и расправить грудную клетку для ничтожного вздоха так тяжело. Словно что-то стискивает её внутри, распирая рёбра. И ты сполна получишь за то, что я чувствую это. Немедленно. Прямо сейчас. Ёжится под моим взглядом и, не выдержав, прячется за длинными ресницами. Вот так, правильно. Хороший мальчик. Отлепляет от кожи мокрую ткань и с отвращением стягивает прилипающие к бёдрам боксеры. Выразительно веду бровью, и он, стараясь не кривиться ещё больше, перешагивает через бортик ванной, останавливаясь рядом со мной. Всё же до безобразия дерзкие, опасные глаза. Ничего не стоит заблудиться, пойти ко дну, захлебнувшись ядовитой ртутью. Оценивающе, словно породистую животину, оглядываю не торопясь, спускаясь всё ниже, и стоит взгляду коснуться выступающих тренированных мышц на животе, как он, дёрнувшись, складывает руки на груди, словно мог бы отгородиться от меня таким глупым защитным жестом. Лицевые мышцы сводит, и я неосознанно улыбаюсь. Улыбаюсь так, что у маленькой смелой мышки расширяются зрачки, а уголок рта начинает подрагивать. – Как мило… Снова краснеешь, – тяну медленно, продолжая разглядывать, с удовольствием обволакивая его тягучей плёнкой стыда ещё больше, как в кокон. Задохнешься… – Да отстань ты! – не сдерживается, срывается на крик и, окончательно оборзев, толкает меня в плечо, пытаясь отодвинуть и вернуться назад в комнату. Как бы не так. Я не намерен отпускать тебя. Не сегодня. Снисхождение и так поселилось в этих стенах на непростительно долгий срок. А посему под пальцами – разгорячённая покрасневшая кожа, а его лицо утыкается в твёрдые плитки, спиной ко мне. Тяжело дышит. Смотрю на его пальцы, которые, кажется, вот-вот оцарапают гладкий кафель, и все мышцы от напряжения сводит. Стискиваю серые прядки на затылке, с удовольствием наматывая их на пальцы, оттягивая, заставляя его откинуться назад. Вторая ладонь ложится на спину, на лопатки. Гладкая, без единого изъяна кожа с косыми выступающих мышц. Идеально. Пальцы, царапая, стекают ниже, к пояснице. С удовольствием наблюдаю, как проступают алые выпуклые полосы на этом бледном полотне. Разрисовать всего… Росчерками алого, багрового, бледного, плотного… Наваждение. Ещё ниже. Сжать упругую ягодицу и снова посмотреть на его пальцы, сжавшиеся в кулаки. Это становится моим наваждением. "Это" под моими пальцами, "это" дрожащее, распластанное по стене. И ни звука. Только хриплое яростное дыхание мутной поволокой пара затягивает плитки. Остановиться? Или же, или… Сейчас? Что ещё может иметь значение, когда чужой позвоночник вот-вот хрустнет под твоими пальцами? Что? Доломать совсем немного, и… И уже тогда… мой. Странно, но мысли в тугой комок путаются. Не вытянуть уже ни одной осмысленной нити. Мешкаю. – Что… что ты делаешь? – на выдохе, обречённо, слишком низко, чтобы не заметить закравшиеся панические нотки. Действительно, что я делаю? Что? И ответа не найти – не сейчас, когда пальцы торопливо расстёгивают узкие брюки. Приспускаю их вместе с бельём и подаюсь вперёд, прижимаясь к горячему телу, всей тушкой ощущая его дрожь, почти кожей впитывая его запах. Ведёт так, что я, едва ли соображая, веду носом по мокрым прядкам и прикусываю одну, пробуя. Потом ниже, по шее… Солёный. – Пре… прекрати… – Плачь, умоляй… – уже заученно тихонько повторяю ему, нашёптываю на раскрасневшееся ушко. Цепляю зубами и, нарочно помедлив, впиваюсь в тонкий хрящ. И снова только отголосок. Стона, хрипа…Чего-то ещё. Непонятно. Мало. Ещё. Ладонь скользит вниз, касается его поясницы. Дёргается, вжимается в плитки, старательно пытается увеличить расстояние между нами. Прикрываю глаза. Мгновение абсолютной тьмы. Но что сейчас от неё толку, если даже она пропиталась твоим запахом. Помедлив ещё немного, сжимаю себя пальцами и, как следует закусив губу, подаюсь вперёд, упираюсь в его тугой зад и, испытав почти физическое удовлетворение от волны пробившей его дрожи, отклоняюсь назад и… Резко вперёд. Да… Так. Правильно. Хорошо. Давно пора было взять тебя. Сразу же, притащив сюда, сделать своим. Какого дьявола я тянул так долго? И не сойти с ума бы от его воплей. Не двинуться бы и без того съехавшей на бок крышей. Так громко. Отчаянно. Больно. Вкусно. Много… Так много после злобного шипения и едва слышных, задушенных ещё в глотке хрипов. Замираю, скорее для того чтобы послушать это, чем для того чтобы дать ему немного привыкнуть. – Такой узкий… – шепчу на выдохе, подбородком упираясь в плечо, и его буквально выкручивает от новой судороги. Отвращение? К кому из нас? Сжимается, втягивает голову в плечи и наверняка, я просто чувствую это, жмурится, стискивая челюсти. Дышит быстро-быстро, хватая воздух маленькими глотками, чтобы даже отголоску крика не вырваться. И так напрасно всё это… Двигаюсь чуть назад и снова вперёд, ещё дальше. Всхлип… Ещё быстрее. Всхлип, всхлип… Стон. Болезненный, наполненный мукой… Рывок назад. И снова крик. Ещё-ещё-ещё… Горячий, узкий… В ушах звенит от затопивших всё вокруг восхитительных звуков. Наполнено ими, вот-вот через край. Кругами перед глазами, судорогой в пальцах, мышечной болью… Кричи… Ещё кричи! Захлёбывайся криком, давись им! Останавливаюсь. Ещё долго не может отдышаться, не может заткнуться, срываясь на всхлипы. Не может унять дрожь, и мне безумно хочется прикусить его шею до треска кожи и выступающих алых капелек. Чтобы боли стало ещё больше. Ещё… Снова вперёд. Медленнее. Всхлипывает. И так хочется услышать в этих всхлипах ещё что-то. Что-то кроме боли. Что-то, что унизит его ещё больше. Сжимаю бедро, оглаживаю, впиваясь ногтями, почти играя, оттягивая момент. И дождавшись очередного болезненного выдоха, тянусь ниже, сжимая его плоть. Дёргается. Дугой. Прижимается ближе, втискивается в меня, насаживается сам, неосознанно пытаясь уйти от прикосновений. Сжимается, и я едва контролирую себя, чтобы не сжать пальцы изо всех сил. Хрипит. Глажу, сжимаю… И он становится всё твёрже и твёрже, пока все вены не набухнут, а на головке не начинает выступать тягучая смазка. Выдох, выдох, выдох – так агонизируют твои лёгкие. Сжать кольцом пальцев у основания и, чуть помедлив, потянуть вверх, мимоходом оглаживая по всей длине, остановиться под головкой и большим пальцем неторопливо размазать выступившую каплю. Стиснуть. И жалкие всхлипы становятся музыкой, пошлыми стонами. Едва-едва зарождаясь… Веду бёдрами, толкаюсь вперёд. Громче! Прогибается в спине, опираясь о стену, пряча лицо в сгибе локтя. Но мне и звуков достаточно. Достаточно того, как ты сжимаешь меня внизу, как мокро становится под пальцами спереди… – Ты даже… не представляешь, как блядски… сейчас выглядишь, – это должно было быть издёвкой, но я едва могу процедить это сквозь зубы, сбиваясь на короткие паузы. Тело давно подводит. Вздрагивает, молчит, и я вижу только, как краснеет его шея. Хочешь ты или нет, верно? Что это телу? Тело стонет от смеси боли и удовольствия, унижения и желания порвать мне глотку. И много, чертовски много всего ещё понамешано. Но разве определить сейчас, когда собственное имя застревает в глотке? Не разобрать, ни звука не вычленить. Но не всё так просто, пусть у меня самого крышу сносит от медленных толчков и этого почти коматоза. Тяжело держаться на грани, не сорваться вниз… Ещё раз пальцами по упругой плоти, остановиться внизу и сжать до боли, впиваясь ногтями. Болезненный отголосок… Нагибаюсь ближе, прижимаясь и без того мокрой футболкой к его спине: – Попроси меня, если хочешь кончить. Отчаянно мотает головой, и я жалею, что не взял его на полу, лицом к лицу. Хочу видеть это. Хочу! И оно душит меня. Подаюсь вперёд, скорее дразня, подталкивая к тому, что я хочу услышать: – Что, так и будем стоять тут вечно? Его пальцы… Не оторвать взгляда: как они сжимаются, царапают плитку, вырисовывают на ней что-то, впиваются, едва ли не ломая ногти. Сглатывает, поднимает голову, силится сказать что-то, но я слышу только неразборчивое бормотание и всё те же сухие хрипы. И вся его решимость утекла. Вместе с водой из ванны. – Что такое? Ну же, отвечай мне. Скажи… Скажи! Выдержка стремительно утекает, как песок сквозь пальцы. А я так хочу… Хочу услышать это. Услышать звук, с которым ты наконец-то прогнёшься и позволишь застегнуть ошейник. Добровольно. – Просто… – так хрипло, неуверенно. Я впервые слышу этот голос таким. Таким, что до мурашек пробивает. Таким… соблазнительным. Снова начинаю двигаться. Осторожно, едва-едва, старательно сдерживаясь, чтобы не сорваться и не взять всё разом. – Не слышу тебя. И свободной рукой провести по груди, касаясь затвердевших маленьких сосков. Ниже, остановиться прямо над ямкой пупка, не касаясь холодного металла. – Я… хочу… Указательным пальцем потянуться ниже, подцепить кольцо пирсинга, потянуть, выкрутить. Его ладони сжимаются в кулаки, упираются в твёрдый кафель. Как же жаль, что не видно лица, как жаль… Вздрагивает, сжимается… И я больше не могу ждать. Снова вперёд, но уже не остановиться, чтобы сделать сладкую заминку, чтобы помучить обоих. Не сейчас – слишком сладко стонет эта наглая дрянь. Слишком подгибаются его колени. Стискиваю челюсти и срываюсь на отчаянную долбёжку. Вбиваюсь так, что расстёгнутый ремень звонко шлёпает его по заднице, и с каждым толчком всё ближе, ближе… Давай же, покричи ещё немного. Ещё… Это уже не ласка – пальцы мнут его так, что он едва ли не воет, выкручивается весь и сам, сам толкается в мою ладонь. Выписывает такие восьмерки бедрами, что… Стонет. Протяжно громко стонет, едва ли не нараспев. И я готов поклясться чем угодно – он захочет ещё. Захочет так же больно и грубо. Захочет снова отхлебнуть тягучего унижения, с головой уйти в это чёртово марево. Маленькая блядь… По пальцам стекает тепло, а стискивает так, что… Не сдержаться… Узко… Хорошо…Чертовски хорошо… Словно разряд тока пропустили. Открыть бы глаза. Не рухнуть на пол. Запоздало опомнившись, отступаю назад, кое-как отлепившись от дрожащего, мокрого от пота тела. Стекает по стене вниз, кое-как, скорее, на ощупь, поворачивается. Приваливается лопатками к кафелю и кусает и без того ободранные до бордового губы. Не удержаться… – Иди сюда. Вздрагивает, вскидывается, порывается сказать что-то, но я просто хватаю его за волосы и дёргаю на себя. Упираюсь прямо в его приоткрытый рот. Цепляется за мои бёдра, сопротивляется. Слабенький подзатыльник – и покорно обхватывает головку губами. Закрывает глаза, вылизывает, берёт в рот, собирает остатки белых капель, и я, не сдержавшись, прикрываю глаза. Ненадолго. После, справившись с собой, отталкиваю его и, тут же схватив за предплечье, ставлю на ноги. Тащу за собой в комнату. Послушно переставляет ноги, опускает голову, но я уверен: мышка больше не будет прятать взгляд. Ещё поиграем?..