Мастер

— Мне очень нужна твоя помощь, Таэрель. Грустно признавать это, но, кажется, ситуация вышла из-под моего контроля — и последствия могут быть ужасающими. — Я не понимаю, о чем ты, Леанис. Знал бы ты, как испугалась Гисса, когда ты позвонил мне в нерабочее время… — Таэрель опустил взгляд, не в силах смотреть в ясные, пронзительно-голубые глаза Старейшины, в которых можно было, как всегда, прочитать спокойствие и уверенность в собственной правоте. «Ты никогда не рассказываешь всей правды — а если рассказываешь, то лишь тогда, когда уже слишком поздно.» — Мне жаль, что пришлось обеспокоить твою супругу, Таэрель, но дело действительно очень важное. Расскажи мне, пожалуйста, все твои предчувствия, связанные с судьбой Флара или же с судьбой Светлограда. Таэрель покачал головой. — Я боюсь, что ты не понимаешь, как это — предчувствовать. Я никогда не знаю будущего наверняка, и мои предчувствия вовсе не обязаны сбываться — ведь мир непредсказуем… — Был ли хоть раз, когда твое предчувствие не сбылось? Таэрелю захотелось солгать в ответ на этот прямой вопрос — порыв сказать откровенную неправду возникал у него очень редко, но сейчас было сложнее, чем обычно, удержаться от этого искушения. — Нет, — пришлось признать это, произнести это вслух. Это слово, сказанное им самим, опустилось на Таэреля, как опускается топор на плаху — признание того, что в будущем есть такое, чего уже не изменить. — Но происходило много важных событий, которых я не предчувствовал. — Иначе не могло и быть, Таэрель. Тебе не дано знать будущее, дано лишь приоткрыть эту завесу тайны — и, возможно, ужаснуться тому, что ты там увидишь. Скажи мне — ты же предчувствовал, что у тебя будет ребенок, который изменит что-то в этом мире? Таэрель не хотел говорить об этом со Старейшиной. Больше всего хотелось уйти, без всяких объяснений, не оборачиваясь — и все равно чувствуя спиной укоризненный взгляд. Таэрель знал, Леанис не удержит его, не заставит говорить, не уменьшит его приток Эмет из Центра… просто осудит, молча. — Нет, Леанис. Ничего подобного. Я лишь предчувствовал, что у Флара особый путь. Это мог быть путь отшельника, о котором забудут вскоре после его смерти. Что есть изменения в мире? Мы все меняем мир просто за счет того, что являемся его частью. Мы все детали цельного механизма, и любое изменение в нас приводит к последствиям для этого мира. Какие последствия считать значимыми — те, о которых после будут говорить? — Ты видел круги на воде, Таэрель? Водная гладь всегда восстанавливает первоначальный вид после того, как бросишь в нее камень. С точки зрения вечности, мир наверняка неизменен — но для нас имеет значение, как далеко разойдутся круги. — Это сравнение, как и любое другое сравнение, не передает сути. Мы все грешим тем, что любим громкие и красивые истории. О правителе, который отменил рабство, будут говорить веками — а о правителе, который издал указ, чтобы рабы получали больше хлеба, никто не вспомнит. Поступок первого мог бы развязать гражданскую войну, начался бы разброд и экономика бы пришла в упадок — а поступок второго просто сделал бы чуточку лучше жизни многих людей. Но нам неинтересны такие истории, мы любим резкие, внезапные перемены, после которых последствия обрушиваются, как шквал. В давние времена люди рисовали на скалах. Был ли талантливее тот художник, чьи изображения мамонтов попали однажды в школьные учебники истории, чем тот, чьи рисунки никто и никогда не нашел — а может, и сам камень, на котором он выводил свое творение, канул в небытие? Всеобщая известность — она ли определяет значимость деяний? — Посмотри на меня, Таэрель, — спокойно произнес Леанис. — Я похож на того, кто любит громкие и красивые истории? — Нет. Скорее… скорее ты заинтересован в том, чтобы их не было. Чтобы круги не расходились по воде. — Мне кажется, ты тоже заинтересован в этом — разве ты не страдал от последствий таких вот громких, известных событий? Я скажу тебе то, что не говорил еще никому — и смею надеяться, что за мое доверие ты отплатишь мне той же монетой. Слушай меня внимательно, Таэрель — ибо повторять я не буду. Те, кто видят любую Эмет, вне зависимости от того, светлая она или темная, действительно существуют. Они могут творить добро — а могут творить зло, и никогда нельзя догадаться, чего ожидать от них в следующий момент. Они называют себя Особыми — в честь гипотетического общего предка Светлых и Темных, существование которого убедительно опроверг еще Илеас в своем эссе «Наше прошлое». Еще недавно о возможности начать видеть Тьму, не перестав видеть Свет, не могло быть и речи — это показалось бы любому абсурдом. Ты ведь уже догадываешься, куда я клоню, Таэрель? Таэрель сглотнул и ничего не ответил. Леанис продолжил: — Месяц назад их было четверо, сколько их сейчас — я не знаю. Они не связаны Договором: они могут свободно убивать нас и творить беспорядки в человеческом мире. Если бы Флар стал Особым и остановился на этом — я не беспокоился бы так сильно. Флар навряд ли значительно изменился, думаю, он все еще предпочитает темной Эмет светлую и добрые поступки злым. Но он показал этот путь еще троим… — Леанис выдержал паузу, — троим Темным Неприкасаемым. Таэрель почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Он до последнего надеялся, что сказанное Леанисом не сможет его напугать — но теперь отчего-то стало страшно. Темные Неприкасаемые, получившие свободу от Договора — целых трое, хотя из того, что знал о них Таэрель, следовало, что и одного было бы достаточно, чтобы число жителей Светлограда уменьшилось на порядок. «Я верил, что ты знаешь, что делаешь, сынок. Я верил, что правда на твоей стороне. Но у тебя своя правда, а у Леаниса — своя. Две правды — и как же мне узнать истину, если тебя я не увижу, а он от меня многое скроет?» — Но пока они не вмешиваются в дела Светлограда — разве не так? И я не верю, чтобы Флар… — Таэрель замолчал, понимая, как жалко звучат его возражения на фоне непоколебимой уверенности Старейшины. — А в то, что Флар способен удержать от чего-то троих Неприкасаемых, ты веришь? — поинтересовался Леанис. — Флар не представляет, какой силе он развязал руки. Да и я, признаться, лишь сейчас осознал это в полной мере. Я позвал тебя к себе, когда узнал, что произошла авиакатастрофа. Скорее всего, о ней не будет известно никому из людей. Таэрель вздрогнул. Так странно было слышать о чем-то, происходящем в человеческом мире — и понимать, что это касается непосредственно его, и Леаниса, и Светлограда, и, возможно… — Кто-нибудь погиб? — Я не знаю наверняка. — В этом самолете был Флар? Уж это-то ты должен был проверить, Леанис. Леанис вздохнул. — Твои предчувствия молчат по этому поводу? Честно признать, я следил не за Фларом на тот момент. Я вышел на след того, кто однажды предал Свет — его предательство стоило Светлограду не одной светлой жизни. Теан, который уже более четырех веков называет себя Трейр, точно летел в этом самолете, за остальных Особых сказать не могу. Эмет Флара я не заметил — но ты сам понимаешь, что это может говорить о чем угодно: что Флара не было рядом, что я излишне зациклился на Теане — или, скажем, что у Флара в тот момент не осталось ничего светлого, даже надежды. — Но как ты мог чувствовать Эмет Теана? Он предал однажды Свет, он стал Неприкасаемым… Что светлого могло быть в нем, когда он летел на этом самолете? — Радость. Не торжество, которое испытывают Темные, но вполне светлая радость. Такая же радость, как у того мальчика, который бегал когда-то по Светлограду и изучил каждое место в городе, куда удавалось попасть, — а потом начал тайком сбегать в человеческий мир, еще до того, как получил на это разрешение, став Разделителем. Такая же радость, как у мальчишки, получившего возможность делать то, что ему хочется. Ты уже проникся сочувствием к нему, Таэрель? Таэрель не знал, что ответить. Это все не вязалось в его голове — Светлый ребенок, всего лишь не в меру любопытный, Светлый разделитель, день за днем приносящий энергию для блага всего Светлограда — затем предательство, убийства Светлых, дорога по чужим головам в Неприкасаемые — и радость, откуда-то именно светлая радость, несмотря на все, что было. Не раскаяние, нет, не сочувствие, как подобало бы возвращаться после такого к Свету — просто радость от того, что исполнилась, возможно, детская мечта. «Ты ведь знал его, Флар. Знал этого предателя лично — я в этом уверен. Почему ты помог ему стать Особым? Как он сумел тебя убедить?» — Я просто не понимаю… Как это возможно? — спросил Таэрель. — Ведь Светлая Эмет не для тех, кто творит зло. — Я тоже не понимаю, — признал Леанис. — Зато я понимаю одно: Особые опаснее Темных. Расскажи кому-нибудь историю Теана, ничего не умолчав. Кто не усомнится после такого в сути Света? Расскажи всем, кто хорошо знал Флара, что тот самый Светлый, который никого не убивал, ничего не крал, не считал себя лучше всех, был способен к искренней любви и искреннему же самопожертвованию… тот самый Светлый Мастер, что трудился на благо Светлограда, тот самый, чья Эмет поражает даже меня, уж на что я много повидал на своем веку… Расскажи им, что Флар увидел Темную Эмет и освободил троих Неприкасаемых от Договора. Некоторые Темные, вроде Райста, любили пускать байки о том, какие же мы, Старейшины, плохие — обманываем и скрываем. Но мы никого не обманываем, Таэрель, а скрываем не больше, чем необходимо — в том, что необходимо что-то скрывать, у тебя, думаю, сомнений уже нет. Кстати… мне до сих пор сложно в это поверить, но… Последние события развеяли мои сомнения. Трейр, Тея — я мог как-то понять это, но… Третий, кому Флар помог стать Особым — это и есть Райст. Казалось, Таэрель сейчас уже не способен удивляться более ничему — но сейчас будто перехватило дыхание. Привычный мир рушился на глазах. Вспоминался тот самый Темный — высокий, темноволосый, со смуглой кожей и хищной, немного издевательской улыбкой. Вспоминалось, как он держал в руке кристалл — небрежно и по-хозяйски держал в руке светлый артефакт, в создание которого Флар вложил светлую любовь. Темному было не понять сути тех чувств, что побудили к созданию кристалла — можно было лишь осквернить артефакт своим прикосновением. Райст… Таэрель боялся даже думать о том, каково Флару пришлось в плену у этого… И этот… Этот Райст — увидел Свет? Таэрель попытался взять себя в руки: — Расскажи мне, что ты знаешь о нем, Леанис. И… если ты знаешь подробнее, что заставило Флара увидеть Тьму — расскажи это тоже. Я прошу тебя об этом, как Светлый, который способен, узнав суть многих деяний Старейшин, усомнившись не один раз, понять: иначе было нельзя, и выбор, который вы сделали — лучший из возможных, — произнося это, Таэрель вдруг усомнился, что знает всю правду: возможно, он все-таки способен узнать о Старейшинах что-то еще, скрываемое тщательнее. Что-то, что ужаснуло бы его. Если узнаешь, что у шкатулки двойное дно — как можешь быть уверен, что под вторым дном нет еще одного тайника? — Именно поэтому я рассказываю тебе то, что не рассказывал даже другим Старейшинам, — кивнул Леанис. — Все любят осуждать, и даже Светлые этим грешат. Но ты способен понять нас. Понять, что каждое наше деяние, каким бы ни казалось оно на первый взгляд, есть благо для Светлограда — не для мира в целом и не для конкретного Светлого, но для Светлограда и для благополучия всех тех, кто живет в нем. Ты просишь меня рассказать о Райсте… В прошлый раз ты не захотел ничего слушать о нем. Что ж, Райст был сыном двоих Неприкасаемых. Ему обеспечили чересчур раннее взросление — в три года он выглядел подростком, а к восьми годам сделал себе ту внешность, которую ты видел. Не жутковато ли? Ребенок, получивший такое тело, получивший основные знания и навыки, и все-таки — восьмилетний ребенок? С раннего детства он был жесток — представляешь, что это такое, когда каждый день вполне осознанно издеваешься над другими, доводишь до отчаяния и упиваешься этим? Он был сильным для своих лет и пользовался этим — пытал и наносил увечья, насиловал девушек и юношей. Но однажды он нашел себе новое увлечение — он стал ходить в человеческий мир и разделять со Светлыми смешанные сгустки Эмет. Он увлекся Светом, не понимая сути — увлекся, как ребенок новой игрушкой. Начал разговаривать со Светлыми Разделителями, рассуждать с ними про Свет и Тьму, искусно выворачивая всю правду наизнанку — а это куда страшнее, чем откровенная ложь. Начал брать светлых пленников, красть светлые артефакты… Не знаю точно, когда это произошло, но он стал Мастером. Редкое явление — Темный Мастер, обычно лишь Светлые способны созидать. Созданные им артефакты ужасали: многие из них были нацелены на то, чтобы делать с беззащитными жертвами все самое страшное, что только может быть — и при этом оставаться безнаказанным, не нарушая формально ни Договор, ни основной закон Тенебриса. Ах да, чуть не забыл — именно Райст подтолкнул Теана к предательству, именно Райст показал ему дорогу. А потом Теан отблагодарил его, как умеют благодарить Темные: подстроил убийство его родителей, чтобы можно было занять их места. Таэрель не ужаснулся: он был наслышан о ужасных поступках Темных. Таэрель лишь продолжал удивляться. «Великий Свет, как возможно, чтобы настолько отвратительный Темный увидел твою Эмет? Что это — насмешка над всеми нами и нашей сутью? Он ведь даже не раскаялся в своих деяниях, я знаю это.» — Значит, он обратил Теана к Тьме, — тихо проговорил Таэрель. — Я не понимаю этого. Мне казалось, Темный искуситель должен на первый взгляд казаться Светлым, как та Неприкасаемая… Райст же отталкивает даже тем, как он выглядит. Если ты думаешь, Леанис, что Флар мог поверить его речам и начать видеть Тьму… Объясни мне — как? Как можно поверить словам того, кто забрал самое дорогое, кто держит в плену и подвергает жестоким пыткам? Я бы мог понять, если бы он обращался с Фларом как с почетным гостем, обманывая лживой вежливостью — но ведь такого не было и в помине, верно? — Все верно, Таэрель. Но Флар не купился бы на лживую вежливость до тех пор, пока его не отпустили бы из Дарк-Сити с кристаллом в руке. Думаю, Райст был с ним обезоруживающе искренним. Давал понять каждым словом и каждым поступком: «Я не такой, как ты, я злой и жестокий, делаю ужасные вещи как нечто само собой разумеющееся. И все-таки я существую, и я разговариваю с тобой, и я делю с тобой Эмет, поддерживая в тебе жизнь, и я даю тебе иногда твой кристалл, и ты привыкаешь ко мне как к тому, кто все время рядом.» Это звучит для тебя дико? — Да, — признал Таэрель. — Я не верю в это. — Что ж, Таэрель… Я знаю лишь один способ проверить. Мы найдем Флара — и ты спросишь у него сам. Таэрель вздрогнул. — Ты всерьез предлагаешь мне это, Леанис? Ты поможешь мне найти моего сына? Но… что с ним будет дальше? Ведь он никогда не вернется в Светлоград… — Почему ты так… Ааа, — Леанис улыбнулся. — Предчувствие, вот оно что — и как я сразу не понял? Вот почему ты так уверен, что Флар больше не появится в Светлограде. Ну что ж… выгляни в окно — тебе нравится? — Необработанная изнанка? Я боюсь, что не слишком хорошо понимаю ее суть… — Обработанная изнанка, Таэрель. В необработанной нет света, но я не хотел, чтобы за моими окнами было всегда темно. Ты смотришь сейчас за пределы Светлограда. Там — уже не Светлоград. Ты говорил, что путь отшельника — тоже особый путь. Я не хочу делать из Флара изгнанника — но он сам не хочет больше быть частью нашего общества. Небольшой домик за пределами Светлограда, доступ к нашей Эмет, библиотеке и Базе, возможность создавать артефакты в свое удовольствие, никаких обязанностей перед городом, минимум контроля с нашей стороны, ты сможешь навещать его, а может, и Гисса — если она будет к этому готова. Что ты об этом думаешь, Таэрель? Таэрель нахмурился. Звучало заманчиво, но в этом было что-то неправильное, и Таэрель никак не мог уловить, что именно его смущает. «Я бы сам с удовольствием жил так, Леанис. Пользоваться благами Светлограда и не иметь перед городом обязанностей. Все преимущества того, чтобы быть Светлым — и никаких недостатков. Я бы жил так, да… Но Флар — не я.» — Так ли важно, что об этом думаю я? Флар уже давно взрослый — если найдешь его, скажи ему то же самое, что сказал мне. Мое мнение здесь неважно — важно, что решит он сам. — Будет лучше, если ему об этом скажешь ты. Пойми, Таэрель, мне очень важно, чтобы Флар согласился, и знаешь, почему? Потому что я еще не сказал тебе главного. Я не сказал тебе, какой помощи я жду от тебя в деле Особых. — И какой же? Чем тебе может быть полезен обычный работник аналитического отдела? — Работник аналитического отдела мне не поможет. Зато мне поможет Мастер. Я предлагаю тебе стать новым Мастером, Таэрель. Друг Гродеса, отец Флара и просто Светлый, которому я могу доверять… лучшей кандидатуры не найти. В обычной ситуации я мог бы повременить еще не один год с назначением нового Мастера — но сейчас дело требует спешки. «Ты не устаешь удивлять меня, Леанис.» — Гродес мало рассказывал мне о своей работе, а Флар — и того меньше. Зачем тебе нужен Мастер, который ничего не умеет? Ты ведь и сам немного Мастер — имеешь опыт создания артефактов. — Я научу тебя всему, что нужно, расскажу тебе все, что поможет делу. Мы будем работать вместе, и твой свежий взгляд будет очень полезен. Один в поле не воин, Таэрель — а впутывать в это многих я не имею права. — Что за артефакт мы должны будем изготовить? — Не изготовить. Усовершенствовать. Тот Артефакт, о котором все знают лучше, чем о каком бы то ни было. Артефакт Договора. — Но как это возможно? Это же… это же не Светлый Артефакт! Это единый Артефакт в двух частях, и одна находится в Светлограде, вторая — в Дарк-Сити, и невозможно сделать с ним что-либо, не собрав две части вместе! — Значит, мы соберем две части вместе. Я не любил иметь дело ни с кем из Неприкасаемых, кроме Теи — но Тея сейчас Особая, и в последнюю нашу встречу она предприняла отчаянную попытку убить меня. В такие-то моменты они и показывают свое истинное лицо, Таэрель… Значит, мне придется поговорить с Аури. Мало приятного в палачах, но он разумен и уважает закон, а в Дарк-Сити у него едва ли многим меньше власти, чем у самой Теи, в каких-то вопросах, пожалуй, и больше. Тем более, ее позиции сильно пошатнулись после побега Теана. Когда Аури узнает про Особых, я думаю, он согласится сотрудничать со мной и держать информацию в тайне. Мы изменим Артефакт Договора так, чтобы ему подчинялись не только те, кто видят Тьму и не видят Света, не только те, кто видят Свет и не видят Тьмы… но и те, кто видят как Тьму, так и Свет. — Разве для этого не нужно будет их согласие как третьей стороны? — Никакой третьей стороны нет, Таэрель. На Договоре лежит печать Света, и на нем лежит печать Тьмы. Третьей силы нет — даже смешно представить, чтобы она была. Как бы ты назвал ее, Таэрель — серость? «Истина» — пришло вдруг в голову Таэрелю. «Я бы назвал ее — истина. Та, которую невозможно описать в категориях Света и Тьмы. Та, которую, возможно, постиг Флар — и теперь желал бы постигнуть я.» — Хорошо, Леанис. Я принимаю твое предложение. Я буду учиться всему, что должен уметь Светлый Мастер, и помогу тебе с работой над Артефактом Договора. — А я помогу тебе найти Флара — и, когда Договор начнет влиять на Особых, не произойдет случайности, которая могла бы убить его. Мне дорога жизнь твоего сына, Таэрель. И я рад, что ты понимаешь меня. Таэрель только улыбнулся и кивнул.