К мечте

      Он очнулся, лёжа лицом в крови.       Что это кровь, не возникало сомнений: металлический запах, вкус, осевший на приоткрытых губах, запекающаяся на поверхности корка. Вопрос в другом: чья это кровь? «Моя?.. — отстранённо подумал Тобирама, но сам себе возразил: — Её слишком много для одного».       Шевельнуться не получалось: нормально не работала, похоже, ни единая система организма. Изломанный, опустошённый, в луже крови… Тобирама вздрогнул. Кровь вокруг него колыхнулась, отстала от лица присохшая корка.       Для того, чтобы создать чакру, пришлось приложить волевое усилие — к процессу, обычно шедшему без раздумий. Те крохи, что удавалось синтезировать, Тобирама незамедлительно направлял на диагностику, а после — в очаги самых серьёзных повреждений: глубокая рана на боку, повреждённая печень, мозг с чёткими следами сильного сотрясения. Правая рука с перебитыми пальцами и вывернутыми суставами временно не удостоилась внимания, как и жжение на спине — содрана кожа, ничего особенного, и разбитое лицо.       Единственный звук вокруг — хриплый крик воронья в неподвижном воздухе. Солнце зашло, и в холодной ночи чувствовался сладковатый запах смерти. С битвы минули часы.       «Битвы?..»       Тобирама смог перевернуться с бока на живот, опереться на предплечья. Медленно и осторожно открыл глаза.       Жидкость под ним была чёрного, ночного цвета. Но пахла, без сомнений, кровью.       «Чьей?..»       Он приподнял голову, щурясь от бликов. Бликовала луна на клинках, доспехах, серебрила кожу трупов. Кровь, в которой он лежал, — из ран Кейташи и Иошито. У одного все внутренности вывернуты наружу; второй узнаваем лишь по любимому оружию, длинной косе с двумя лезвиями, валявшейся рядом.       Собрав силы, Тобирама поднялся на колени. Его повело, и, чтобы не упасть, пришлось резко выставить здоровую руку — пальцы утонули в алом, зарылись во влажную землю. Волна боли прошла по всему телу; прищурившись, Тобирама переждал приступ, перестраивая чакру, с её помощью замораживая нервные окончания в повреждённых участках. Стало легче, кажется, даже сможет встать.       Подняв голову, Тобирама осмотрелся по сторонам — увиденное вырвало из его груди стон.       Тела. Тела Сенджу везде. Развороченная земля. Деревья сломаны. Дома — бесформенные груды досок.       Вокруг лишь мертвецы. Тобирама — один посреди разрушенной деревни. Сенсорика не врёт.       «Ани-чан…»       Хаширама не мог умереть, не мог! Мысль о брате вздёрнула Тобираму на слабые, подрагивающие ноги. Он найдёт Хашираму, найдёт, и они вместе выяснят, что произошло, покарают виновных… Главное — найти ани-чана.       Шагая через деревню, Тобирама заставил себя внимательно смотреть по сторонам. Это жутко, больно, однако же — нужно. Вдруг сенсорика засбоила и всё же есть выжившие? Как жаль, что всерьёз на это надеяться не приходится…       Брата среди изуродованных трупов он не искал. По крайней мере, так говорил себе.       Где-то на краю радиуса действия сенсорной техники мелькнула чакра: вражеская, огненная. Учиха. Прилетели, стервятники. Разрушили деревню не они: остались бы характерные следы, работу Учиха опознать легко. Однако сталкиваться с их патрулём не хотелось: Тобирама не сможет отбиться в нынешнем состоянии. Разве что умереть вместе со своим кланом, с теми, кого должен был защищать и подвёл. «Нужно выяснить, что с Хаширамой, — напомнил он себе. — Если и он тоже…»       Учиха всё ближе — это заставило Тобираму отступить из селения, скрыться в лесу. Он почти не сомневается, что Хаширама выжил, ушёл: быть может, в погоню за врагами. Нужно найти след, догнать брата. Когда отзвук чакры ани-чана в самом деле обнаружился, сердце Тобирамы пропустило удар и тут же забилось сильнее. Его след, слабый-слабый, вёл на запад, к реке, за которой простёрлась территория Инузука. Они? Сомнительно: собачники намного слабее, не рискнули бы сунуться, не могли сделать такое. Тогда кто? Или что?       Собственную чакру Тобирама скрыл очень тщательно, одновременно концентрируясь на ощущении источников в округе. Мадара и Изуна — в авангарде, спешат. Они ощущаются уже у самых границ деревни, и… эти двое что, привели с собой половину клана? Так много Учиха, свежих, готовых к бою, вступает в деревню клана Сенджу — отец сгорел бы от стыда, узнай, что его сыновья допустили такое. Допустили гибель клана.       Тобирама мотнул головой, отгоняя прочь мысли об отце, о клане, любые чувства, концентрируя всё своё существо на одной цели: найти брата. Из-за ран и общей слабости израненного организма Тобирама двигался медленно. Пришлось выбирать между скрытностью и скоростью, которую можно было повысить более серьёзным лечением, и Тобирама сделал упор на первое: сейчас лучше спрятаться от Учиха, чем пытаться удрать. Изуна — хороший сенсор, но Тобирама может скрыться от него, а вот убежать от полных сил красноглазых вряд ли получится. Те как будто в самом деле не заметили его: рассредоточились по селению, осматриваясь. Тобирама запоздало подумал про архивы и укорил себя: идиот! Нужно было уничтожить или перепрятать их прежде, чем сбегать! Теперь возвращаться поздно; остаётся надеяться, что Учиха не залезут в подвал под неприметным домом, который сейчас, наверное, и вовсе — груда развалин.       К тому времени, когда Тобирама вышел к реке, ночь пошла на убыль, и за его спиной, на востоке, горизонт должен был уже подёрнуться первым светом. След чакры брата, всё крепчавший, стал чётким, ярким до счастливо участившегося пульса: Хаширама цел, и он близко! Осталось всего каких-то полкилометра вверх по течению, и Тобирама прошёл их быстро, едва замечая боль и слабость. Потому что это — мелочи; важен лишь брат.       Он сидел на замшелом валуне на берегу в позе для медитации. Вокруг Хаширамы закручивались потоки природной чакры. Тобирама вздохнул с облегчением: вот он, брат, невредимый, ками-сама, живой!..       — Ани-чан, — негромко позвал Тобирама. Облегчение, захватившее его при виде брата, схлынуло мощным потоком, а под ним оказались острые камни: страх, боль, вина. — Клан…       Хаширама открыл глаза, повернул к брату лицо, на котором застыло выражение вселенского спокойствия на грани бездушия. Невольная дрожь прошла по позвоночнику, и Тобирама нахмурился.       — Мы единственные выжили, — взяв себя в руки, сообщил он; ноги дрожали, и больших усилий стоило просто стоять. — В селении Учиха. Я не успел спрятать архив, слишком поздно об этом вспомнил… — перед глазами потемнело, и Тобираму качнуло в сторону. Упасть не дало дерево, выросшее сбоку, послужившее опорой.       Тобирама опустил глаза и поспешил вновь встать ровно. Он не считал себя достойным помощи после того, как облажался. В принципе не умел её принимать.       — Нужно что-то решать, — проговорил он, не глядя на брата. — Выяснить, кто это сделал, и… — Тобирама осёкся, когда, отделившись от ствола, прочные лозы обвили его локти, поддерживая. Он прошипел: — Я в состоянии стоять сам.       Хаширама не ответил. На лице — по-прежнему ни тени эмоций. Лозы поползли по плечам, к груди, обвивая как будто… верёвками.       — Хаширама, что ты делаешь? — удивление и страх, которые Тобирама не смог задавить полностью, просочились в голос. Широко распахнув глаза, он смотрел, как Мокутон брата оплетает его; уже не поддерживая — едва не давя.       Вновь никакого ответа. Только давление всё сильнее, и в глазах ани-чана блестит что-то незнакомое, нездоровое, пугающее до того, что Тобирама пытается вырваться — бесполезно, лозы лишь затягиваются туже. Ему страшно, он не понимает, не способен осознать происходящее. Когда тонкие ветви проникают под кожу, он кричит — боль и ужас смешались, их уже не различить. «Что ты делаешь, ани-чан?!..»       В голове мутится, дыхания, сорванного на вопль, не хватает. Глаза закатываются, а Мокутон скользит по рёбрам, оплетая их, сжимая вместе с лёгкими. Вокруг давящая чакра, шум, какие-то голоса, чьи — не разобрать.       — Тобирама…       Дышать всё трудней, и, наверное, это конец…       — Тобирама! — прикосновение, резкое и сильное, встряхивающее.       Тобирама распахнул глаза и на чистом рефлексе бросился, вцепился в трясшего и повалил на землю. Его пальцы сжались на горле Изуны. Тот не дёрнулся и посмотрел как-то странно: устало, понимающе. Где же ненависть, желание боя?..       — Ты снова видел тот сон?       Тобирама дёрнул бровями, но пальцы не разжал.       — Сон?       — О тех событиях, — ответил Изуна и добавил: — Перестань меня душить, — в голосе и просьба, и предупреждение. — Если не отпустишь, применю Шаринган. Я не хочу этого, но сделаю, если не оставишь мне выбора.       Почему не применил до сих пор — непонятно. Тобирама присмотрелся внимательней: враг был безоружен, растрёпан, словно бы после сна, облачён не в броню, а юкату. Прижал его Тобирама не к земле — к татами в небольшой комнате. Рядом — разворошённый футон, сбитое одеяло. Что за?..       Осторожно, опасаясь немедленной атаки в ответ, для верности отведя взгляд, Тобирама разжал пальцы. Тут же отскочил в дальний угол, попытался развеять иллюзию, однако перезапуск циркуляции чакры не помог: комната не исчезла, как и Изуна, медленно севший на татами, растирая шею. Спокойный, не кидающийся на врага, с чёрными углями глаз; течение чакры медленное, расслабленное. Это совершенно ненормально. Тобирама нахмурился и, пользуясь тем, что враг временно бездействует, попробовал более сложные способы развеять или хотя бы обнаружить гендзюцу — тот же результат.       Изуна молча переждал все его проверки. Затем, когда Тобирама замер, озадаченно соображающий, негромко сказал:       — Убедился, что это — реальность? Теперь успокоишься и послушаешь?       Покосившись на него с недоверием, не встречаясь глазами, Тобирама медленно кивнул. Почему бы не послушать, что Учиха хочет сказать? Быть может, станет хотя бы немного понятнее, что происходит. Сам Тобирама окончательно запутался: его собственная чакра подавлена не была, хотя он ощущал помимо Изуны в одном доме с ними Мадару, а за его пределами — десятки других Учиха. Тобирама в их селении? Тогда какого чёрта не в каком-нибудь подвале, связанный, запытанный до невменяемости? На всякий случай Тобирама ещё раз попробовал развеять гендзюцу, чем вызвал фырканье Учихи.       — Уймись, законченный ты параноик, — бросил Изуна, устраиваясь на татами демонстративно расслабленно. — Напоминаю: здесь тебе никто не причинит вреда.       — Объясни, — потребовал Тобирама. Он глубоко вздохнул, успокаиваясь, — острая волна прошлась по рёбрам. Тобирама подавил шипение.       Изуна склонил голову набок, наблюдая за его наверняка ставшим каменным лицом. Затем негромко, задумчиво произнёс:       — Удивительно: прошёл уже месяц, а ты до сих пор не восстановился до конца.       — После чего? — спросил Тобирама, но память тут же подбросила картину: Мокутон Хаширамы, обвивающий его, проникающий под кожу.       — Ты помнишь, — уверенно сказал Изуна. — С тех пор, как твой брат сошёл с ума.       Тобирама вздрогнул, мотнул головой, отрицая. Однако воспоминания, боль, течение чакры Изуны подсказывали, что он не врёт. Перед глазами встали кровь, тела соклановцев, обломки деревьев по всему селению…       — Тобирама, — позвал Изуна терпеливо, — сядь. Вздохни глубже. Послушай.       И Тобирама сел — скорее даже сполз по стене, привалившись спиной, прижал колени к груди. Его трясло. Хотелось свернуться клубком, спрятаться от воспоминаний, всего происходящего в своём внутреннем мире. Однако и там — кошмары.       Изуна подобрался, внимательно следя за его состоянием, однако ничего не предпринял, не двинулся с места. Вместо этого, помолчав немного, заговорил:       — Когда патруль принёс известие, что в селении Сенджу был бой, в котором не выжил никто, мы с братом решили проверить: хотели удостовериться, что информация правдива. Мы прибыли быстро, всего несколько часов спустя, и первые мгновения не могли поверить глазам. Ваша деревня действительно была уничтожена, нет, раскурочена, буквально вывернута наизнанку, — Изуна не смаковал подробности, добавлял их для полноты рассказа, однако Тобираму всё равно скручивало по мере того, как описываемые Учихой картины вставали перед глазами. — Нии-сан приказал искать выживших, но все понимали, что смысла нет. И всё же мы прошли по деревне, позже — снесли вместе тела, чтобы похоронить. Этим, однако, уже занимались без нас: Мадара приметил и указал мне на то, какие странные разрушения в деревне, какие на людях раны. Я тоже прежде видел такие — оставленные на Мадаре Мокутоном твоего брата.       Тобирама сглотнул, сжал кулаки. Как сам он тогда, очнувшись, мог не узнать работу Хаширамы? Или узнал, но отказался принять результаты анализа?..       — Мы с Мадарой собрали небольшой отряд, — продолжил Изуна. — Лучшие сенсоры, лучшие воины. Тецуо, наполовину Инузука, учуял твою кровь, и мы пошли по следу, пока сенсоры не ухватились за ощущение чакры Хаширамы и слабое — твоей. На берег мы подоспели в тот момент, когда Хаширама запустил в тебя Мокутон. Это было жутко, — Изуна усмехнулся без тени веселья. — Нии-сан попытался его вразумить, но Хаширама, казалось, не слышал слов, лишь видел, что появились новые враги… которых, судя по взгляду, отчаянно желал уничтожить, — Изуна помрачнел, сам заново переживая воспоминания. — Так даже Мадара не смотрит. А в сочетании с природной чакрой, клубившейся вокруг Хаширамы… немудрено, что только брат сумел быстро опомниться и отразил первый удар. Они с Хаширамой схлестнулись, а мне пришлось выжигать Мокутон из тебя — в буквальном смысле. После сдал тебя нашим ирьёнинам и помог брату. Как смог, конечно: сражение с Хаширамой — это…       Он не закончил, вздохнул, посмотрел в глаза Тобираме. У того не осталось сил прятать взгляд.       — Ты должен быть благодарен Мадаре за то, что он сделал, — серьёзно сказал Изуна. — Весь мир должен. Если бы он не остановил Хашираму, многие бы пострадали. Нии-сан заплатил большую цену.       Тобирама не отреагировал на это заявление. Он пытался думать, вспоминать — и в голове постепенно прояснялось.       — Хашираму свела с ума сенчакра, которую он не смог подчинить своей воле.       — Вспоминаешь? — вскинул голову Изуна. — Да, вы с нии-саном пришли к такому выводу. Восстановил, что было с тех пор, как очнулся?       Тобирама кивнул. В памяти постепенно воскресал месяц, проведённый здесь, в деревне Учиха: первый шок, почти истерика, когда Изуна и Мадара рассказали ему о произошедшем, долгое лечение, поход к селению клана, чтобы своими глазами увидеть, отдать дань уважения павшим, которых Учиха взяли на себя труд похоронить. Так приказал глава их клана.       — Когда же твои кошмары пройдут? — демонстративно устало вопросил Изуна, поднимаясь. — Я с твоими воплями посреди ночи поседею, честное слово…       Ворчливые жалобы старого противника Тобираму не тронули: за недели он уже в целом привык к ним, так не вязавшимся первое время с привычным образом Учихи Изуны. Впрочем, когда Изуна подошёл ближе, Тобирама напрягся. Не заметить этого Учиха не мог; вздохнул.       — Тебе стоит проветриться, — сказал он и приглашающе махнул рукой. — Пошли, прогуляемся.       Свежий воздух действительно способен помочь стряхнуть кошмар — решил Тобирама и встал без помощи Учихи, хотя тот сделал мелкое движение рукой, давая понять, что на неё можно опереться. Тобирама сделал вид, что не заметил. Изуна отнёсся к игнорированию безразлично, если не сказать: с затаённым удовольствием. Он молча ждал, пока Тобирама поверх штанов, в которых спал, накинул длинную свободную рубашку с гербом Сенджу на спине, после чего раздвинул сёдзи. Они миновали коридор и вскоре выбрались в сад, расцвеченный мягкими рассветными красками.       Прохладный воздух прошёлся по горячему, взмокшему телу, принося облегчение. В кустах пели соловьи, умиротворяюще стучал бамбуковый фонтан, мимо которого шиноби неспешно прошли. Тобирама дышал полной грудью, собираясь, сбрасывая остатки сна, застраивая трещины в броне самоконтроля. Стало неуютно: проявлять слабость он считал постыдным, а уж перед Учихой… Однако Изуна, безмолвно сопровождавший его, не выказывал обычного желания вцепиться в слабость врага, расковырять его панцирь, добраться до нутра и разодрать на куски. О Тобираме его попросил заботиться Мадара, и Изуна подошёл к делу ответственно, как хороший шиноби подходит к миссии. Впрочем, не упускал возможность получить что-то для себя — как всегда.       Наблюдая за ним, видя, что Тобирама пришёл в себя, Изуна спросил:       — Хочешь сегодня начать работать с бумагами своего клана? Я не занят весь день, можем засесть основательно.       — Не терпится получить информацию из наших зашифрованных свитков?       — И обратить её на пользу клану. Вашему она теперь без надобности, а нашему может помочь. Что, между прочим, и в твоих интересах тоже.       Тобирама обратил на Изуну тяжёлый взгляд.       — Процветание Учиха не в моих интересах.       Изуна раздражённо цыкнул.       — А можешь хоть иногда не быть неблагодарным засранцем?       — Благодарить вас мне не за что, — отрезал Тобирама.       Изуна остановился, и он сделал то же. Утро переставало быть приятно-прохладным, раскалилось: вокруг Учихи клубилась испускаемая в запале огненная чакра.       — Я бы тебя придушил, если бы брат не запретил.       — Так придуши, — отчеканил Тобирама. — Лучше это, чем жить так.       — Согласен, — неожиданно кивнул Изуна. — Если бы нии-сан погиб, я бы предпочёл смерть. Но ты, Тобирама, жить будешь: таково решение Мадары, — он заговорил зло и порывисто — вот он, обычный Изуна, а забота — лишь маска. — Более того, ты будешь помогать, и мы построим эту чёртову деревню для разных кланов, которую хочет брат. И твой хотел, пока не покусился на силу, слишком большую даже для него, и не рехнулся.       Слова жёсткие, хлёсткие, и в то же время — неожиданно искренние. Странно видеть Изуну таким; страшно — чувствовать, что сердцем соглашаешься с ним, известным способностью внушить жертве всё, что угодно. Можно ли верить ему? Можно ли верить себе, когда душа отзывается на слова Учихи? Обычно бы Тобирама ответил резко и чётко: нет. Однако теперь, когда клана Сенджу больше нет, как и потребности противостоять всему миру ради него… Как и Хаширамы. От брата осталась только мечта — и раны на сердце, о которых Тобираме сейчас очень не хочется думать.       То, к чему так стремился ани-чан, когда ещё был собой…       — Где наш архив? — спросил Тобирама. Он принял решение и исполнит мечту старшего брата.