Кто меняет этот мир

Это было странно, чертовски странно: под вечер пятницы выходить из офиса вот так, вдвоем с собственным секретарем, направляясь не на очередную встречу или официальный прием, а в один из недорогих, но уютных ресторанчиков. Вместе садиться в такси, понимая, что для окружающих это выглядит всего лишь продолжением делового вечера — и зная при этом правду. Нет, Уильямс не собирался делать из этого романтическое свидание, обязанное закончиться в постели — ему было уже глубоко безразлично, узнает ли он когда-нибудь в подробностях о том, что происходило той ночью. Но, единожды увидев Лероя отбросившим роли и маски, он не мог насытиться этой искренностью, хотел продлить ее как можно дольше. Пусть и в виде простого задушевного разговора, или даже совместного проникновенного молчания. Человек, с которым он провел рядом без малого три года, вдруг предстал для него в новом свете, и отчего-то это было упоительно волнующе, будоражило сильнее, чем предвкушение самой жаркой ночи. Тайком разглядывая его точеный профиль на фоне городских огней, ловя беспокойные движения ресниц и губ, Уильямс не мог понять, как все это раньше ускользало от его внимания. Как мог он день за днем ходить по тонкому слою льда и не замечать, какое сокровище блестит под ним, прямо под ногами? Как мог не осознавать причин, побудивших Лероя к такому беззаветному служению, если сам всегда полагал свое дело неотъемлемой частью себя, как мог не понимать, что в сознании юноши эта связь столь же неразрывна, и не чувствовать по этому поводу хотя бы признательности?.. Всю дорогу в такси они молчали. Уильямс не торопился разговорить спутника: он понимал, что мальчишке не проще, чем ему самому, свыкнуться с ощущением внезапной близости и открытия неизведанного. Молчали они и на входе в ресторан, когда их встретили, проводили за небольшой столик в углу и вручили меню. И лишь окончательно определившись с заказом и заметив, что Лерой до сих пор растерянно шарит взглядом по строчкам, Уильямс решился нарушить безмолвие. — Советую брать вот это, — наклонившись к сидевшему через угол от него юноше, он небрежно постучал пальцем по странице с фотографией фирменного жаркого из говядины. — Мои друзья пробовали, говорят — ничего вкуснее не ели. Лерой вскинул взгляд, в котором читался священный ужас. — Но... вы же не едите мяса, — пробормотал он, вглядываясь в лицо собеседника, точно пытаясь найти в его словах какой-то скрытый подвох. От этого взгляда уже Уильямс смутился, не понимая, что именно сказал не так. — Но ты ведь ешь. Я сам видел, — добавил он, будто невесть за что оправдываясь, и почувствовал себя донельзя глупо. А Лерой вдруг сник и грустно кивнул, теребя уголок листа. — Я старался, но... не смог отказаться. Может, когда-нибудь потом... — Зачем? — изумился Уильямс. И тут же понял, зачем. Подражать собственному шефу даже в этом — надо же было додуматься! — А как же... — кажется, Лерой был удивлен не меньше. — Как же здоровый образ жизни? Уильямс фыркнул, не сдержав смеха. Нет, у него определенно чудо-секретарь. Жесткий до воинственности, строгий до суровости во всем, что касается работы — а за ее пределами такой наивный и восторженный, что с ума сойти можно. И неважно, что подобные качества в других людях всегда вызывали у Эдварда Уильямса лишь недоумение. В этот вечер он был настроен на то, чтобы искренне восхищаться своим личным помощником, и не собирался этого скрывать. — Лерой, ну посмотри сам, — он обвел рукой столик, на котором лежала раскрытая винная карта и дымилась в пепельнице сигарета, — я похож на человека, который ведет здоровый образ жизни? Я даже не вегетарианец в полном смысле слова. Я просто не люблю мясо. Могу рассказать, почему. — Почему? — в темных глазах промелькнул живой интерес, Лерой даже закрыл папку меню, заложив ее пальцем на нужной странице. — Потом, после ужина. А то испортишь себе аппетит. Сейчас давай все же выберем что-нибудь, я голодный как зверь. Спустя пару минут, когда они продиктовали подошедшему официанту свой заказ — Лерой, поколебавшись немного, все же заказал предложенное жаркое, Уильямс дополнил это овощным рагу для себя, салатами и бутылкой красного вина — и вновь остались наедине, Лерой тихо попросил: — Расскажите сейчас, если можно. Я не испорчу... аппетит. — Ну смотри, — Уильямс усмехнулся, последний раз затянулся сигаретой и затушил окурок в пепельнице. — Видишь ли... я, как ты знаешь, когда-то учился в медицинском колледже. А все студенты-медики проходят практику в моргах. Изучают строение человеческого тела, его повреждения от различных воздействий, и тому подобное. Когда я впервые увидел, как все это выглядит... кхм, изнутри — я понял, что по сути человек представляет собой всего лишь кусок плоти со внутренностями. Такого же мяса, как то, что лежит в холодильниках супермаркетов. Мне никогда особенно не нравился вкус животной пищи — а в тот момент я понял, что есть себе подобных не захочу больше никогда. Это не отвращение или что-то в этом роде... просто для меня это было бы неправильно. Я никого не собираюсь переубеждать, и не мучаюсь тошнотой при виде тушеной говядины, так что не волнуйся и ешь на здоровье. Вот как-то так. — Вот как... — задумчиво протянул Лерой, глядя перед собой и за неимением меню комкая в пальцах салфетку. Помолчал немного и продолжил почти неслышно, будто себе самому: — Оказывается, даже вы можете так... впечатляться. — Еще как могу, — улыбнулся Уильямс. Отчего-то ему было безумно приятно отвечать откровенностью на откровенность. С треском ломать тот пьедестал, на который его вознес в своем воображении мальчишка, разбивать позолоченный саркофаг и выпускать на обозрение себя — настоящего. — Я вообще прежде чем зайти в первый раз в анатомичку, знаешь сколько собирался с духом! Глаза Лероя снова блеснули, и робкая, несмелая улыбка впервые за вечер затеплилась на его губах. Да что там вечер... Уильямс поймал себя на мысли, что вообще ни разу не видел, как его секретарь улыбается. Если бы видел, запомнил бы обязательно. Как же ему идет... Холодная, граничащая с надменностью жесткость черт разглаживается, будто делая лицо еще моложе и свежей, а глаза... глаза будто светятся изнутри. Этой улыбкой хотелось любоваться снова и снова, и Уильямс, нащупав верное направление, привычно направил усилия на достижение цели. Он шутил, сыпал остротами, рассказал несколько баек из своей студенческой жизни — и добился того, что Лерой за едой и бокалом вина не просто улыбался, а уже беззастенчиво хохотал над приключениями молодого Эдварда Уильямса и его друзей в кампусе. В ответ он поведал о своей университетской жизни, о курьезах на прошлых местах работы. Оказалось, под настроение он мог быть удивительно артистичным и красноречивым рассказчиком, и Уильямсу пришлось в свою очередь утирать слезы от смеха. — Почему... — отсмеявшись и выдохнув, он потянулся за очередной сигаретой, — мы не говорили так раньше?.. Я ведь даже приглашал тебя выпить, помнишь? — Не знаю, — Лерой улыбнулся, смущенно потупившись. — Мне это казалось неправильным. Почему-то. Ну, примерно как для вас — говядина. — Да уж, у всех свои тараканы в голове, — Уильямс разлил по бокалам остатки вина, в очередной раз радуясь, что местные официанты своей ненавязчивостью позволяют ему ухаживать за спутником. — Главное, чтобы они не бросались на окружающих. Лерой кивнул и помолчал, глядя сначала в свой бокал, а потом — куда-то за спину собеседника. — Знаете, — задумчиво произнес он вдруг, — а я не считаю, что человек — всего лишь кусок мяса. Не потому, что у него бессмертная душа и все такое — это пока еще не доказано. Но у него есть разум... и воля. Человек может менять мир вокруг себя — а корова или свинья не могут. Поэтому неважно, из чего мы состоим. Главное то, что мы создаем. — Верно, — Уильямс затянулся сигаретным дымом и пригубил вина. — Именно поэтому я работаю. — И я. И поэтому мне не все равно, где и как это делать. Мне всегда хотелось быть частью чего-то действительно великого. Я даже сам не знал, как хотелось... пока не пришел в вашу компанию. — Такую уж и великую? — Да, — Лерой говорил совершенно серьезно, со спокойным, горделивым достоинством, и Уильямс ощутил, как по спине пробежали мурашки от неизвестного ему доселе, не имеющего названия, но небывало сильного чувства. — Можете называть это «слепым подчинением», или как вам будет угодно... только я не отступлюсь. Это мой способ жить правильно. Делать все, что я могу, для корпорации. Для вас. — А существует что-то, — хриплым от волнения голосом поинтересовался Уильямс, завороженно наблюдая за изящными пальцами юноши, покручивающими ножку бокала, — чего ты не можешь? — Существует, — ответ был таким же спокойным и задумчивым. — Например, врать вам. Притворяться. Скрывать то, что чувствую. Собственно, в этом вы уже убедились. — По правде говоря, — Уильямс затушил окурок и поднял внимательный взгляд на собеседника, — более скрытного человека, чем ты, я не встречал. При всем накале страстей держаться так... Я бы и не понял ничего, если бы не Рэнди с его советами... но это другая история. В общем, я не представляю, как ты это смог. В голове не укладывается. Хочется то ли снять шляпу, то ли, — он кривовато усмехнулся, — отвесить тебе хорошего пинка. Чтобы не смел больше так себя мучить. — А больше и не надо, — ответная усмешка вышла немного печальной. — Теперь, когда я знаю, что вы не возненавидите меня за мои... пристрастия — все гораздо проще. — Ненавидеть тебя? С чего вдруг? — Ну... — Лерой слегка замялся, но взял себя в руки и продолжил так же размеренно, — тем утром вы ясно дали понять, как относитесь ко всему... что между нами было. И я не жду чудес. Сегодня, в кабинете, то что вы сделали, когда отговаривали меня уезжать... это было фальшиво, насквозь. Простите за дерзость, сэр, но вы, кажется, тоже не умеете притворяться. Эдвард Уильямс вздрогнул от этих слов, как от пощечины. Судоржно схватился за сигаретную пачку, но понял, что табак уже набил оскомину, и отбросил ее. Посидел некоторое время молча, сцепив руки в замок и уставившись на них, опасаясь поднять взгляд на собеседника. Неужели все пойдет прахом, неужели он сейчас снова замкнется, отгородится стальным щитом? Погрузится в свою безрадостную строгость, где не будет места той лучистой улыбке, которую Уильямс успел... полюбить? — Ты прав, — выдохнул он наконец мрачно. — Я вел себя как последний кретин, а главное — успел об этом позабыть. Если кто-то здесь и заслуживает пинка, то это только я. Прости меня, Лерой. Я не знал, я правда не знал, что ты такой... удивительный. — Все в порядке, сэр, — донесся ровный голос. — Вам не за что просить прощения. У вас не было выбора. Но все уже позади, я больше никогда не опущусь до того, чтобы принуждать вас к... такому. — А если это не будет принуждением? — Уильямс вскинул голову и взглянул в лицо своего секретаря. Тот сидел прямо, но не напряженно, и был абсолютно спокоен с виду. Быть может, еще не поздно? Быть может, еще есть шанс... нет, не повлиять на него, не поощрить, не, упаси боже, пожалеть — а осуществить то, чего он, Эдвард Уильямс, хотел больше всего в эту минуту? Он снова перевел взгляд на пальцы Лероя, по-прежнему придерживавшие ножку бокала. Протянул руку и коснулся их, осторожно погладил. А после взял его узкую ладонь в свои и поднес к губам. Юноша вздрогнул, когда Уильямс поцеловал прохладные жесткие костяшки пальцев — словно хотел отдернуть руку, но Уильямс не отпустил. Мягко, но крепко удерживая, он все целовал и целовал ее, прикрыв глаза, бережно и легко, напоследок прижавшись к ней щекой. Когда он разжал пальцы, Лерой так и остался сидеть с поднятой рукой, заметно — как с удовлетворением осознал он — переменившись в лице. — Если так? — с надеждой переспросил Уильямс, позволив себе почти вызывающую улыбку. — Сейчас было фальшиво? — Нет, — глухо отозвался Лерой, медленно опуская руку. На его щеках зарделся румянец, а взгляд был направлен куда-то сквозь стену. Уильямс понял, что безумно хочет держать в ладонях это взволнованное лицо, целовать раскрасневшиеся щеки и приоткрытые в истоме губы. И кому какое дело, как это было в прошлый раз... теперь все будет по-новому. Раз за разом — как в первый. Он потянулся было к его щеке, но Лерой вдруг вздрогнул и отшатнулся. Глаза его, сморгнув, приобрели осмысленное выражение и принялись испуганно бегать по сторонам. — В чем дело? — растерялся Уильямс. — Ты еще не готов?.. Еще не веришь мне? Лерой коротко шумно вздохнул и потупился, еще больше залившись краской. А потом взглянул прямо в глаза, и от этого взгляда — ну как ему это удается, одними глазами сводить с ума? — закружилась голова, а в паху разом стало тесно. — Ну не здесь же, — прошептал он еле слышно, и снова оглянулся. — Люди смотрят... ваша репутация... Уильямс плевать хотел на репутацию, но вскочил на ноги, просияв и едва не рассмеявшись от облегчения — опасаясь лишь, что Лероем этот смех будет понят превратно. — Официант, счет! — потребовал он и сам зашагал навстречу к кассе, на ходу доставая бумажник. — Идем, — это уже Лерою, торопливо подхватившемуся следом, — туда, где моя репутация будет в безопасности. Дорога до собственных апартаментов казалась бесконечной. Будто бы таксист нарочно выбирал самые загруженные в этот час улицы и непрерывно стоял на светофорах, а по свободной дороге плелся едва ли не пешим шагом. Уильямс бросал жадные взгляды на сидящего рядом — нога на ногу, очи долу — Лероя, сгорая от желания хотя бы положить ладонь на его колено. Но водитель такси тоже относился к категории «людей», которые «смотрят», и это приходилось учитывать. Только бы Лерой не передумал, только бы не успел вбить себе в голову еще какую-нибудь ерунду... подобного разочарования Уильямс бы не перенес. Однако опасения оказались напрасными. Еще в лифте тот позволил взять себя за руку, а на этаже — стиснуть в объятиях и буквально втолкнуть в квартиру. Оказавшись по ту сторону захлопнутой двери, Уильямс хотел было тут же прижать к ней Лероя, но сдержался: неуместные ассоциации с его выходкой в кабинете были совсем ни к чему. Поэтому просто переместил руки с плеч на талию и снова обнял, уткнувшись лицом в шею, проводя ладонью по спине, чувствуя усиливающуюся дрожь — свою или его, было уже не разобрать. — Хороший мой... — под губами часто-часто бьется пульс, легкие руки ложатся на плечи, сминают в пальцах ткань пиджака. — Никому не отдам, никогда... Прерывистый вздох был ответом. Лерой склонил голову, волосы ссыпались на плечи, окутав мягкой волной оба лица. Уильямс отвел их, прикоснулся губами к скуле — и почувствовал соленый вкус. — Что... — он чуть отстранился, приподнял лицо юноши за подбородок, — что такое, мальчик мой, ну?.. Лерой всхлипнул и вдруг широко улыбнулся, зажмурившись. От этого слезы, копившиеся в уголках глаз, сбежали по сторонам, оставив мокрые дорожки на щеках. — Не обращайте внимания, — проговорил он, с трудом переводя дыхание, и подался вперед, снова ища крепких объятий. — Я просто очень... счастлив. И Уильямс молча впился поцелуем в его губы: сминая их, вылизывая, прикусывая быть может даже чересчур болезненно, и снова лаская. Пусть забудет все, что было и что будет, отдавшись ощущениям полностью, пусть не думает и не сравнивает. Он, Эдвард Уильямс, больше не позволит ему плакать — ни сейчас, ни когда бы то ни было еще. Он найдет для него занятия получше. Например, хрипло стонать, дрожа и выгибаясь всем телом, когда его, раздетого и распластанного на кровати, целуют — не пропуская ни одного участка горячей гладкой кожи. Ключицы, грудь, впадинки под ребрами, живот. И вскрикивать, отчаянно краснеть, задыхаясь, шептать невнятные просьбы и вцепляться в плечи и волосы партнера — когда спускаются ниже. Каждый из этих звуков — невероятных в своей искренности, невозможных прежде, но поразительно естественных теперь — был музыкой для ушей Уильямса. И оставалось только жалеть, что терпение Лероя — да и собственное —не безгранично, и нельзя вечно наслаждаться этой борьбой между настоящим и грядущим удовольствием. Рано или поздно все должно кончиться. Но не сейчас. И не так. — ...Если будет больно, скажи. Лерой смотрит снизу вверх своими огромными глазищами, совершенно черными в полумраке. Кивает. И, конечно же, молчит. Только вздрагивает, закусывает губу, опускает ресницы, медленно и тяжело дыша. Не отталкивает, наоборот, подтягивает колени к груди, но по сжатиям мышц, от которых все тело пронзает сладкой дрожью, Уильямс понимает, когда пора остановиться. И останавливается — поначалу. А потом уже не может. Врывается в него последним толчком до упора, вжимает в кровать, замирает, не дыша. За него выдыхает Лерой. И с тихим стоном — не страдальческим, но чувственным, хрипловатым, пробирающим до глубины души — обвивает руками его шею, скрещивает ноги на талии. — Еще. «Еще» случается как-то само. А потом снова, и снова. Прервать этот ритм — могучий, первозданный, неизменный, как биение волн о скалы — уже не под силу ни одному живому существу. И Лерой, ахнув, выгибается — Уильямс ловит подсказанное направление, — и кричит, ловит ртом воздух, и бьется, разметав волосы по подушке. И он прекрасен, бесконечно, упоительно прекрасен в этот миг — как только может быть прекрасен человек на своем месте, в своей стихии, в собственной уникальной и неповторимой роли, без стыда, без сомнения отдающийся тому, для чего он предназначен. Такие люди обладают колоссальной властью: они дают животворную силу и страсть всем начинаниям, наполняют уверенностью и дарят опору. Они меняют тех, кто меняет этот мир. «Бесценное мое чудо... золотой мой... любимый». Несколько финальных рывков, два возгласа — почти одновременно. И земная твердь остается где-то позади и внизу, уплывая в облачный туман. Разбег закончен... но полет только начинается. — Лерой... — Сэр? — надо же, Уильямс и подумать не мог, что можно сейчас найти в себе силы привстать на локте, внимательно глядя в глаза, по первому зову. В такой момент, когда собственное тело кажется неподъемной тяжестью, и хочется только бесконечно лежать, разглядывая потолок и борясь с непрошеным сном, не желая упускать ни секунды удивительного послечувствия. — Можно просто «Эд», — предложил Уильямс, усмехнувшись. Забыл, что хотел сказать... ну и шут с ним, неважно. Лерой задумался, беззвучно шевельнул губами. А после с застенчивой улыбкой покачал головой и придвинулся ближе, спрятав лицо у него на груди. — Нет. Давайте оставим все как есть... если вы не возражаете. — Не возражаю. Мне нравится, — признался он с той же смущенной усмешкой, и провел ладонью по чуть влажной от испарины спине, по хрупкому плечу. — Слушай... а в прошлый раз все было так же потрясающе? Если да, то лишиться таких воспоминаний — суровая расплата за все мои прегрешения. Лерой тихонько хмыкнул, усмехнувшись или озадачившись — неясно. Помолчал и вымолвил наконец: — Не знаю, сэр. Мне трудно судить. Мне было хорошо, как никогда прежде — но потом... — «Потом» больше не будет, — решительно прервал его Уильямс. И добавил мягче, почти шепотом: — Я не отпущу тебя. Не отдам никому, я же говорил. Не знаю, откуда ты такой взялся, почему достался именно мне... Но то, что мне дали второй шанс, о чем-то да говорит. — О том, что вы, — в голосе Лероя появилась улыбка, на этот раз вполне отчетливо, — невероятный человек. — О да. Невероятный тупица. — Неправда. Большие люди тоже совершают большие глупости — вы сами сказали. — Один — ноль, — Уильямс тихо рассмеялся и сжал плечо юноши, приподняв голову и поцеловав его в макушку. Тот пошевелился, обнимая крепче — и вдруг сладко зевнул, не успев высвободить руку и прикрыть рот ладонью. — Ой... — сконфузился он. Казалось, не меньше, чем если бы это произошло прямо посреди важного совещания. Уильямс хотел было рассмеяться снова, но вместо этого и сам неожиданно издал такой же длинный зевок. Заразная же штука... — Спать пора, — заключил он, мельком взглянув на часы. Жаль, но придется тратить на это время. Единственная награда — возможность завтра поутру узнать, каково это: проснуться рядом с личным секретарем, помощником, а теперь еще и любовником в одном лице. С Лероем Митчеллом. — Угу, — тот устроился поудобнее, и не думая отодвигаться. — Спокойной ночи, мистер Уильямс. Сколько раз за время совместной работы он слышал от него «доброе утро»? Год, два года... и еще февраль, март, апрель... Выходит, почти тысячу раз. На тысячу утренних приветствий — одно вечернее прощание. Неутешительная статистика, но ее можно исправить. Начать стоит прямо с завтрашнего дня. А пока... — Спокойной, Лерой.