Кто меняет этот мир

Подумать ему не дали. — Разрешите? — вечером следующего же дня, когда Эдвард Уильямс, раскинувшись в своем кресле, неторопливо планировал поездку домой и предстоящие выходные, Лерой заглянул в кабинет. — Конечно, заходи, — Уильямс машинально подобрался, подаваясь вперед и облокачиваясь на стол. И без того он с каждым днем чувствовал себя все более неуютно в присутствии Лероя, а тут еще дурацкие идеи Рэнди, засевшие в голове... На всякий случай нужно быть особенно внимательным, чтобы не сболтнуть ненароком чего лишнего. Господи, как же это все сложно!.. Секретарь приблизился к его столу непривычно медленно, и торжественно, как траурный венок, возложил перед ним лист бумаги. Комментариев, какими обычно сопровождалось вручение корреспонденции и прочих документов, не последовало, и Уильямс насторожился. Вынув из кармана и нацепив на нос очки в тонкой металлической оправе, он взял бумагу в руки и пробежал взглядом по строчкам. «Заявление...» «...по собственному желанию...» Что за бред?! — Лерой, — он поднял голову, глядя поверх очков, качнув исписанным листом в воздухе, — что это такое? — Это заявление об уходе, сэр, — не моргнув глазом, ответил тот, все так же стоя по привычной стойке «смирно». — Наша семья переезжает. В Нью-Йорк. Я нужен им там, моя мать уже немолода, и ей требуется уход и внимание... И у меня уже есть приглашение на работу в одну из крупных нью-йоркских компаний. Разумеется, я выплачу неустойку в соответствии со своим контрактом, а также приложу все усилия, чтобы найти и обучить нового секретаря. Вы можете не волноваться, на работоспособность компании это никак не повлияет. «Да что они все, с ума посходили, что ли? Я за три года вообще ни разу не слышал о его семье, и тут вдруг ему срочно понадобилось тащиться за ней куда-то! Нет, это бред, полный бред...» — Лерой, если все дело в твоей матери, то я пойду навстречу. Выделю тебе дополнительные выходные и оплачу билеты, ты сможешь летать к ней хоть несколько раз в неделю. А та компания... я могу позволить себе платить сотрудникам конкурентоспособную зарплату. Сколько они предлагают? Сколько тебе нужно? — Благодарю вас, — голос юноши слегка, почти незаметно дрогнул, — вы очень добры. Но этого не следует делать. Я должен уехать. И в ваших интересах скорее будет уволить меня, нежели вводить дополнительные статьи расходов. — Я сам решу, что в моих интересах! — вспылив, Уильямс поднялся на ноги, отбрасывая на стол уже ненужные очки, оказываясь лицом к лицу с бесстрастным взглядом Лероя. Но тут же поостыл и добавил тише, отчетливо проговаривая слова: — Ты понимаешь, что я не могу это подписать? Я искал такого человека, как ты, десять лет! Да что там... с самого основания корпорации. Я не могу так просто тебя отпустить! Это было правдой. Только сейчас, столкнувшись с угрозой потери, Уильямс в полной мере осознал то, что еще вчера сам рассказывал другу. Да, Лерой не интересовал его как объект страсти. Но их душевное родство было гораздо глубже, хоть и неявно на первый взгляд. Это была преданность общему делу, тому самому, которому еще в далекой юности Эдвард Уильямс решил посвятить жизнь. Идеалу, к которому он шел вопреки всем преградам судьбы, ради которого работал по восемнадцать часов в сутки, ночами сидел над книгами, экономил на еде и удобствах, вкладывая каждый цент в развитие предприятия, мотался по стране на пыльном раздолбанном «Форде», разыскивая партнеров и клиентов, с пеной у рта выбивал банковские кредиты на производство. И когда хотелось выть от усталости и бессилия, когда единственным ответом на смелые, перспективные идеи были презрительные смешки, когда друзья отводили глаза, а жена молча вздыхала ночами — как же нужен был рядом человек, способный в него просто верить! Безоглядно и безоговорочно, смело глядя в глаза, идя рука об руку, не требуя ничего, кроме возможности — нет, не работать вместе! — служить общей цели. Если бы такой человек, как Лерой, был с ним десять, пятнадцать, двадцать пять лет назад — наверняка он, Эдвард Уильямс, был бы сейчас гораздо успешнее и... счастливее. — В таком случае, — в голосе Лероя, раздавшемся словно откуда-то со стороны, отчетливо зазвенел металл, — мне придется действовать через профсоюзные органы. А если и это не поможет — через суд. — Но почему?.. — выдохнул он, и заметил, что приблизился к юноше почти вплотную, а злосчастное заявление давно валяется на полу. — Почему именно сейчас?.. — Потому что наша семья переезжает в Нью-Йорк... — снова завел тот свою пластинку, и Уильямсу показалось, что перед ним — бездушный автоответчик, готовый бесконечно транслировать одну и ту же записанную фразу, не заботясь, что на другом конце телефонной линии кто-то умирает от сердечного приступа или вот-вот будет пристрелен грабителями. Прежде Лерой таким путем мастерски расправлялся с нежелательными визитерами, теперь острие стилета повернулось против самого Уильямса. И это было невыносимо. «Он — предал? Он сам, по собственной воле, разуверился в том, что заставляло его глаза сиять, и теперь отказывается от своей мечты? Нет, не может быть...» Нужно было немедленно, любым способом сломать эту чертову шарманку, разрушить механизм и высвободить истинную природу вещей. Позабыв о стеснении и страхе, Эдвард Уильямс шагнул вперед, схватил стоящего перед ним мальчишку за лацканы пиджака, толкнул и потащил, впечатав спиной в ближайшую стену. И горячо, сухо прижался губами к его губам. Была не была. Сквозь оглушительный стук пульса в висках он едва расслышал слабый, приглушенный стон. И в тот же момент почувствовал, как юноша обмяк в его руках, бессильно приоткрывая рот. Это не было ответом на поцелуй, скорее было похоже, что ему срочно требуется искусственное дыхание. Оторвавшись от его губ, Уильямс с тревогой взглянул в его лицо. — В чем дело, малыш? — он и сам не заметил, как вырвалось у него это нелепое, неуместное словцо, которым он никогда не называл даже собственных сыновей, которое никак не вязалось ни с жаркими объятиями, ни тем более с прежней, рабочей ипостасью их отношений. Да и к черту! Разве в такой момент, когда все вот-вот пойдет прахом, есть смысл задумываться о таких мелочах... — Что вы делаете, сэр? — голос Лероя, несмотря на его замогильную бледность, был на удивление спокоен и строг. Должно быть, именно таким голосом умирающие благословляют родных и близких, прощая им прегрешения. — Я хочу... чтобы все было как тогда, в ту ночь, — лихорадочно зашептал Уильямс, на ходу подбирая слова, прижимая к себе Лероя за талию, заглядывая в глаза. — Ты уезжаешь, у нас мало времени — к чему церемонии? Ты ведь тоже этого хочешь, я знаю... ты же говорил, что все это было не против твоей воли. Поедем ко мне... или, может, прямо здесь? С этими словами он высвободил одну руку и принялся торопливо шарить ею по груди Лероя, расслабляя узел галстука, проникая под пиджак, отгибая воротник рубашки и покрывая быстрыми, неуклюжими поцелуями шею. Такая гладкая, тонкая кожа, выступающий острый кадык, едва заметная синева на щеках... Скорее, пока он не опомнился и не начал ставить условия, не вспомнил о своих отговорках... И он не вспомнил. Звук, вырвавшийся из его горла прямо над ухом Уильямса, был менее всего похож на осмысленную речь, но равно не похож был и на страстный стон. Это было нечто среднее между прерывистым всхлипом, подвыванием и сдавленным рычанием. Повинуясь какому-то древнему тревожному инстинкту, Уильямс отпрянул. И увидел, как Лерой, прислонившись к стене и запрокинув голову, медленно сползает на пол, зажмурившись и хватая ртом воздух. Несгибаемое упорство, холодный металл стилета... все это исчезло в мгновение ока. Остался лишь несчастный, измотанный мальчишка, закусивший кулак и спрятавший лицо в сгибе локтя, рыдающий на полу у стены кабинета. «Механизм сломан. Поздравляю, Эд, черт бы тебя подрал...» — Ну что ты, ну... Все хорошо... — он опустился рядом на одно колено и протянул дрожащую руку к плечу Лероя. Тот вскинул взгляд и отшатнулся, насколько позволила поза. — Нет! Не трогайте меня... прошу вас. Я не хочу... я не могу так, — и разрыдался пуще прежнего. В этом первобытном, зверином вое было что-то, от чего бежали мурашки по телу и шевелились волосы, от чего хотелось отгородиться, спрятаться, никогда больше не видеть и не слышать ничего подобного. Но что-то большое и сильное, находящееся словно бы над личностью, подсказывало, что через это надо пройти. Он, Эдвард Уильямс — виновник этих слез, и должен разделить эту горькую чашу, должен оставаться рядом, пока вся тоска и боль — лишь малая часть ее сквозила тогда во взгляде, от которого он с испугом отвернулся — не прольется до последней капли. Он был неправ, он ошибался, и, судя по масштабам бедствия, ошибался чудовищно — хоть и не знал пока достоверно, в чем. Он уселся на пол, поджав ноги, на расстоянии пары футов, и сцепил руки в замок, не протягивая их и не касаясь содрогающегося от всхлипов тела мальчишки. — Не буду, не бойся. Тише, тише, ш-ш-ш... Ну прости меня, прости... Он все бормотал и бормотал, первое, что приходило на ум, заботясь не столько о смысле, сколько об интонации слов. Отчего-то с каждым «прости» рыдания на время усиливались, но раз за разом становились будто бы ровнее, без задыхающихся спазмов, перехватывавших горло и конвульсивно скручивавших тело. Эдвард Уильямс уже не задавался вопросами — так человек, попавший в сокрушительный шторм, быстро перестает замечать, какая именно деталь одежды на нем намокла больше всего. Он просто сидел и шептал слова утешения, растворившись в них, будто в мантрах, вне времени и пространства, и единственное, что было важно на всем белом свете — вот это изможденное существо, храброе и самоотверженное настолько, чтобы нести на душе такой груз отчаяния и горя, и ни словом, ни жестом не выдать тяжести... но живое и искреннее, способное переживать эти чувства в полной мере. Не инструмент, не заводная кукла. Даже не ребенок, не мальчик, нет. Молодой мужчина, сильный и стойкий, доведенный до предела и медленно возвращающийся из-за грани. Эдвард Уильямс не заметил момента, когда смертельно бледное лицо раскраснелось, как во время обыкновенного, нормального человеческого плача. Когда рыдания в голос затихли, сменившись тяжелым дыханием и дорожками слез, ползущих по щекам. И когда он сам успел придвинуться, обняв Лероя и устроив его голову у себя на груди, распустив его волосы и осторожно перебирая длинные пряди — чуть волнистые, мягкие на ощупь. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь редкими запоздалыми всхлипами — обессиленные, потерянные, но все же живые, целые и невредимые. Как жертвы кораблекрушения, чудом спасшиеся и выброшенные на берег последней волной. Уильямс молчал — только гладил Лероя по волосам и бережно придерживал за плечи. Хотелось провести пальцами по щеке, коснуться губами темно-каштановой макушки — но он не решался, боясь нарушить хрупкое, едва найденное равновесие. Наконец Лерой вздохнул и шевельнулся, то ли пытаясь отползти, то ли устраиваясь поудобнее. Уильямс не стал ни подталкивать его, ни удерживать — и юноша, поерзав немного, затих, прислонившись щекой к его груди. — Я все испортил, — медленно произнес он, обреченно, но вместе с тем как-то облегченно констатируя факт. — По-моему, ты все исправил, — Уильямс отвел волосы с его лица, кончиками пальцев коснувшись скулы. Лерой не протестовал: то ли окончательно уверился в его целомудренных намерениях, то ли просто ему стало решительно все равно, что с ним сделают в следующую минуту. — Я подвел вас. Не должен был показывать... такое. Зачем я вообще начал здесь работать, встретился с вами... — Затем, что ты нужен мне, — Уильямс мягко улыбнулся, заправляя отведенную прядь за ухо, — что тут непонятного. — Правда? — Правда. Скажи, ты ведь все выдумал? Ну, про Нью-Йорк? — Ага... — Лерой снова пошевелился, доверчиво прижимаясь, и Уильямс, осмелев, обнял его крепче. — В первый раз... больше не буду. Простите. Больше не будет... Сердце Эдварда Уильямса радостно забилось. Значит, у них есть будущее. Значит, все получилось, и всплеск неподдельной искренности стал поворотным моментом, первым кирпичиком в фундамент взаимопонимания. Значит, он остается. — И ты меня прости. Я не подозревал, что для тебя все это... значит так много. Лерой вдруг замер и напрягся в его руках, как будто вот-вот оттолкнет, вскочит... Голос его окреп, и, хотя прежней строгости уже не вышло бы при всем желании — от него ощутимо повеяло холодком: — Мистер Уильямс... теперь, когда вы все знаете, я бы хотел попросить вас только об одной вещи. Не нужно меня жалеть. И потакать моим... кхм, слабостям тоже не нужно. Для вас все это было ошибкой, я помню, и... — Лерой... — Уильямс перебил его мягко, но решительно, и юноша тут же приподнялся, оборачиваясь и заглядывая ему в лицо. — Поверь мне: ни один мой поступок по отношению к тебе не был и никогда не будет продиктован жалостью. Все, что я делаю — я делаю для себя и исходя из собственных интересов. А ты вправе соглашаться или отказываться. И я, — он сделал короткую паузу, переводя дух, — тоже хочу попросить тебя кое о чем. Никогда больше не решай за меня, о чем мне следует знать, а о чем нет. Если что-то не устраивает — говори прямо. Меня, знаешь ли, жалеть тоже не стоит, ты мне нужен не для этого. Договорились? И без того огромные, бездонные глаза Лероя испуганно округлялись по мере того, как Уильямс выдвигал свои требования. Едва дождавшись вопроса, он торопливо закивал. — Да, да, конечно... простите. Я действительно не подумал... — Ну вот и отлично, — Уильямс протянул руку и все-таки коснулся ладонью щеки Лероя в мимолетном, успокаивающе-ласкающем жесте. А следом встал, помогая подняться мальчишке. Тот оперся на его руку, покачнулся: неудивительно, если уж у самого Уильямса подгибались колени — то ли от долгого сидения в неудобной позе, то ли от пережитого волнения... то ли от радости, в которую до сих пор было трудно поверить. Все самое худшее позади. Они молодцы, они справились, вместе, вдвоем... — А теперь, — он отошел к столу, приглаживая растрепавшиеся волосы, как только убедился в том, что Лерой способен стоять без посторонней помощи, — я намереваюсь отправиться куда-нибудь поужинать, расслабиться и выпить. Составишь мне компанию?