До никогда

      Отсутствующую руку мучили какие-то противные фантомные боли, отчего Людвиг сразу понял, что погода сегодня не задастся, а вместе с ней и все остальное. Призрачная рука начинала ныть всегда, когда предстоял тусклый или тревожный день, и не суть, было то разбушевавшееся небо или нечто посерьезнее, она продолжала болеть, что невероятно раздражало Германию. Оно и понятно: уже много лет железная механическая рука отлично заменяла ему родную, старую, оторванную около века назад конечность, и являлась, как ни странно, во многом лучше плоти. Рука не уставала и была максимально многофункциональна, даже хотя бы потому, что когда угодно та могла быстренько перевоплотиться в любое, каким удосужится ее снарядить немец, оружие. Было только два минуса: периодическая смазка с уходом и дурацкие боли, не желающие отпускать даже после исчезновения радиации, а на это потребовалось не так уж и мало времени. Но ныть было глупо, ведь вообще без руки совсем плохо. Поэтому Людвиг не сетовал почем зря, а лишь слегка закусил губу и постарался больше о своих ежедневных пытках не вспоминать. Собираться всегда пунктуальный Германия не спешил; тот скорее даже оттягивал время, с такой неохотой поднимаясь с постели. Он говорил, что в этом не было смысла. Но не стоит слишком прислушиваться к нему. После исчезновения Италии он все время так говорил. Пропажа целой страны считалась в принципе довольно темой неприятной в Интернациональном союзе и поднималась крайне редко. Кажется, Америка однажды предположил, что тот был на грани смерти и просто ушел, как кот, который не хотел разочаровывать своего хозяина кончиной. Пусть лучше тот думает, что питомец просто захотел жить самостоятельно, или нашел себе кошечку, неважно, главное - чтобы никто не видел его смерти. Но Германия не верил: это было на него не похоже. Он хотел поговорить об этом с Романо, но когда все случилось, было уже поздно. Романо больше не было. Больше не было Северной или Южной Италии. Немец раздраженно мотнул головой, вспомнив нынешнего Ловино. Опять это противное щемящее чувство в груди... Вспоминать о некогда братьях-итальянцах без боли и сожаления не мог никто. Нет, Ловино был жив, и даже не болел, кома или дезориентация в пространстве от потери слуха или зрения ему не грозили, да и тело было в норме... Просто Земля отобрала у него слишком много. После того, как мир покинул свои бункеры и начал отстраивать старый свет, используя последние сохранившиеся знания о жизни в принципе, как только Проклятие пришло в действие, сложно конечно было сказать, кого жизнь покоробила сильнее, но после вечных молчаливых обменов взглядами и тихими вечерними обсуждениями прошлого, все единогласно заверили - Романо досталось больше всего. Точнее, досталось всем, вот только изменился он колоссально, просто уму не поддавалось то, что произошло с бедным итальянцем. От вредного и пугливого Италии не осталось ничего: спокойный, рассудительный, послушный, но властный и непробиваемый даже во время смертельный опасности, парень будто подрос на много-много веков, и наверное, прозвучит немой вопрос, что же в этом такого? Ох, только лучше не задавать его Испании, который после этого с огромным удовольствием выдерет последние остатки вашей души, убьет всех ваших близких, а потом полюбуется, как вы в шоке от происходящего растеряете сохранившиеся кусочки своего разума и личности, начисто забыв о родственных корнях и отказываясь верить в любое существование таковых. Он мило улыбнется и задаст вам тот же вопрос. А что вы ему ответите? Романо не верил, что он Романо. Он не верил ни в какого Венециано. Он знал, что есть только одна Италия, и эта Италия - он. Сменил старую любимую военную форму на строгий и чопорный костюм, говоря, что стоит соответствовать статусу единой самостоятельной страны, постоянно таскал с собой часы, стараясь сохранить пунктуальность, волосы теперь зализывал назад, подмечая тем самым свою серьезность и собранность. Единственное, что действительно раздражало его, так это теперь коротенькая, еле завивающаяся прядка, некогда выбивающаяся из-под всей прически Ловино. Теперь же, та была приколота незаметной заколкой, покорно сливаясь с остальными волосами. И гораздо грустнее было то, что в глубине души Варгас все понимал и прекрасно помнил Венециано, только вот сделать что-то был уже не в силах. Да и не хотел. Он, в отличии от Германии, был уверен в смерти Феличиано. А Германия сам не знал, во что он верит. Вся его семья медленно приближалась к смерти, а самый дорогой человек ушёл, даже не попрощавшись, и надежды, изматывающие своей недосказанностью, не оставили на немце живого места и рассыпались, медленно и мучительно рассыпались... Байльшмидт опаздывал снова, но не обращал никакого внимания на такие мелочи, надеясь, что пираты окажутся очередными мелкими бандитами, которым Артур давно надрал задницу, а все заседание - бессмысленный трёп, в котором все подведут итоги, что дела обстоят не так уж и плохо и новой войны не намечается. Он хотел в это верить, верить хоть во что-то, потому что вера в безопасность своего народа являлась единственной утешающей вещью. И каково же было его раздражение, когда в зале вместе с ним оказались только Иван и Альфред, в очередной раз о чем-то споря. Странно, но это была первая вещь за все утро, заставившая его улыбнуться. Хоть что-то оставалось неизменным, даже несмотря на откровенный похуизм Брагинского и выводящие из себя звуки печатной машинки Джонса. Как забавно, что даже потерявшие голос Альфред и чувства Иван находили темы для спора. Наверное, это и рассмешило Байльшмидта: рьяно строчивший Америка старался скорее поделиться мыслями с любимым оппонентом в дискуссиях, и так беспощадно бил пальцами по блестящим клавишам, что все мозоли не выдержали и стерлись. Завершающий щелчок - и Россия ловко перехватил свеженапечатанный литературный шедевр и так глупо, неестественно усмехнулся, с абсолютным пофигизмом в голосе и лице высказывая свою точку зрения. На самом деле, по сравнению со старыми криками и угрозами, это выглядело достаточно убого. Но это лучше, чем то, что творилось с остальными странами, поэтому стоило проявить снисхождение. Без голоса и чувств жить тяжеловато, что тут скажешь. Россия, вдруг вспомнив о том, что ему, кажется, надоело перекидываться мнениями с Америкой, с огромным удовольствием (наверное, он бы испытал его, если бы мог) обратил внимание на недовольного Людвига. - И? - презрительно хмыкнул немец. - Что "и"? - отвратительно изобразил изумление Иван, Альфред лишь усмехнулся от его тщетной попытки казаться живым. - Все "и", - Байльшмидт, вероятно, сам не понял смысла своих слов. - "И" да "и", что за вопросы? - Брагинский пожал плечами, не растеряв своей великолепной способности - словесно выводить из себя любого буржуя. Немец молча закатил глаза и стал медленно щелкать сменяющим руку оружием, мысленно перебирая, каким конкретно убьет Ивана, однако тот лишь хмыкнул и мягко (максимально возможно) положил ладонь на новенький блестящий револьвер, хвастливо поблескивающий начищенными стволами. - Все будут с минуту на минуту, - ровно произнес Россия, с наслаждением поглаживая оружие. Иван разбирался в этом лучше кого бы то ни было, даже лучше Германии, не зря Брагинский отвечал за создание оружия в союзе, и на зло Америке и Англии справлялся с этим чуть лучше, чем идеально. Точнее, злились бы они раньше, а сейчас в этом уже не было смысла. Когда для выживания требуется объединить все силы, дабы не быть стертыми с лица Земли вновь, даже помощь старого врага будет в радость. Возможно, это единственное, что они поняли спустя столько лет. Немец тяжело вздохнул и смерил двоих неодобрительным взглядом, сам не ведая за что. Просто настроение было на нуле, что сильно сказывалось на поведении Германии. Где-то, очень далеко и давно валялась никому не нужная его сдержанность, забытая и утерянная навеки, и Байльшмидт не жалел - ему было все равно, в ней больше не было смысла. Кажется, она медленно умирала вместе с его семьей, но это была сущая ерунда. И к этому можно привыкнуть. И Людвиг привык. И все привыкли. Иван оказался прав: резко распахнувшаяся дверь сквозняком быстро разогнала неловкое молчание и напряжение, царившее в зале заседаний, открывая взору весьма странную, как может показаться, троицу: намокшего и ворчащего нечто невнятное Кику, хмурящегося Франциска и с донельзя самодовольным выражением лица Артура, возглавляющего ныне морское трио. Альфред, ухмыльнувшись, быстро запечатал сообщение на своей портативной машинке. Та была предметом интереснейшим: надевалась на руку просто и быстро, и так же и снималась, правда, её надо было периодически заправлять чернилами и бумагой, но такая мелочь никогда не останавливала Америку, хотя и смеряла его пыл. Вообще, Джонсу было тяжело без голоса безумно, ведь это была именно та вещь, та главная составляющая его образа и личности, без которой все то, что он старательно строил много-много веков рушилось за доли секунд, вся его демократия, весь его героизм растворились бесследно, и его свобода слова больно хлестнула того по лицу, смеясь над беспомощностью некогда величественной страны. Америка никогда не показывал этого, но того и не требовалось - все и без него хорошо понимали, как больно терять себя. Но еще больнее, когда это происходит с любимыми. "Объявились" - сколько же насмешки и яда было в этом коротком сообщении, но Англия лишь равнодушно отмахнулся. Ничто не могло испортить его настроение. - Морские границы идеально чисты, - Артур, с высоко задранной треуголкой, прошагал к самому столу и ловко отодвинув стул, уселся на нем так, словно это был его личный трон. - Можете не благодарить, - Керкленд удовлетворенно сверкнул зубами и сняв шляпу, отвесил поклон, - герой всегда к вашим услугам, - Альфред почти уже бросился на Артура, но Брагинский мгновенно успокоил его, преградив дорогу милейшим паровым бластером. Япония зло цыкнул языком и недовольно оглядел Артура. - Ага, как же, - злился Кику, - герой чертов, - японец не мог сдерживать своего гнева. - Ох, ну и конечно не без помощи моих дорогих друзей, не так ли, Япония? - Хонду передернуло от отвратительной усмешки англичанина. Японии очень не нравилось это слово. Друг. Германия не без грусти глядел на злившегося Кику. Растрепанный хвостик и слипшиеся на лбу волосы никак не вязались с образом всегда аккуратного и внимательного к мелочам Японии, а отвратительный черный плащ, окутанный множеством поясов (большая часть из них была обыкновенная кобура) - с белой и чистенькой военно-морской униформой. Любимую некогда катану заменял громоздкий цепной меч, с котором ныне Хонда не расставался, а весь этот жуткий образ дополняла лишняя сотня совсем уж старинных ножей, без дела болтавшихся на портупее, но коих оставлять на попечение Брагинскому Кику не решался. Сочившееся раздражение отравляло воздух вокруг него, а нервозность была невероятно заразна, из-за чего даже старый друг - Людвиг - не мог слишком долго находиться подле него. Это уже не печалило, уже не волновало; привычка научила быть немножко кретином в собственных чувствах. Наверное, это была защитная реакция, а может быть Проклятие молча прокралось ночью к Байльшмидту и под наркозом вырезала тому добрую часть сердца. Иначе почему оно было так слабо и холодно? Франциск молча прошествовал к остальным странам, недоверчиво усаживаясь за стол. Казалось, он чего-то сильно опасался, а скорее всего, просто параноил, ибо больно подозрительно оглядывал комнату и присутствующих. "Может, скажешь уже, в чем дело?" - громко застрочил Джонс, демонстративно протягивая коротенькое послание. Как бы иронично это не звучало, но Бонфуа машинально шикнул на Альфреда, приложив палец к губам. Все противненько усмехнулись, подавляя смешок в кулак, но Америка и Франция не обратили на такое внимание, Франц - потому что был слишком увлечен собственной параноей, Америка - слишком горделив для такого. - Они могут прослушивать нас, - вдруг резко выдал Бонфуа, чем поверг всех в легкий шок. - Или даже следить. - Ты что несешь, придурок? - Англия быстро разгорячился и даже ударил кулаком по столу. - Все они мертвы! Ты сам видел, как их разнесло от моих пушек! А потом их корабль с треском провалился на дно, хах! - Керкленд быстро переключился на самолюбование. - Вы можете нормально сказать, что произошло? - презрительно хмыкнул Людвиг, с каждой секундой теряя надежду на спокойную неделю. - Да какие-то нелегалы попались дерзкие, - бросил Кику, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди, - все краденное! Кошмар! А главное - наше! - японец был крайне возмущен. - Как с языка снял, - вздохнул Бонфуа, приглаживая растрепанные короткие волосы, - хотели по-тихому их убрать, а они... - Да у них наше снаряжение! Я поверить не могу, что произошла утечка! - взволнованно перебил француза Артур, - Брагинский, будь добр, объяснись!!! - Я без понятия, о чем ты, Арти, - холодно отозвался Иван, скорчив недовольную гримасу, - Моя охрана работает как следует. Может тебе стоило бы поменьше болтать? - Может тебе стоило бы больше слушать? - Только после вас, дорогой герой. "Не смей его так называть!" - А ты не встревай! - Какого черта ты затыкаешь немых? - Какого черта ты указываешь мне что делать?! - Тшш! Они могут нас слышать! - Заткнись, параноик! Ох, как же Людвиг хотел врезать каждому по очереди, прямо по лицу, а еще лучше - в челюсть. Их душные разговоры мешали кислороду поступать в легкие Байльшмидта, а тот, кажется, и не был против задохнуться прямо тут, в этом гребанном зале, в котором он должен был сдохнуть еще больше века назад. Черт бы побрал Артура с его идеями, с его магией, всех остальных с их инициативой, какой смысл был в этом мире, где даже люди не помнят кто они есть? Ни один бункер не защитит тебя от всех угроз, и самая страшная из них была деградация целого поколения. Ну и что теперь делать с этими отупевшими кусками плоти, даже если ты - их страна - не нужен им? Ну и что теперь делать, если твоя семья почти поголовно - трупы? Ну и что делать, если ты сам не уже не свой? Ну и что теперь делать теперь ему, одинокому немцу? Правильно - слушать, как в очередной раз спорят твои коллеги и убивают в тебе последнее, что ты ценил - надежду. И ты мог бы что-то изменить, крикнуть им заткнуться, вновь попытаться восстановить порядок на собрании, как ты делал это когда-то, но Людвиг случайно упустил тот момент, когда внутри что-то перевернулось и громко-громко хрустнуло, когда дисциплина стала такой же бесполезной и ненужной, как атомные бомбы в мире, наполненном паровыми технологиями и живыми механизмами, а любовь к своему народу стала приносить одни открытые душевные переломы. Ответить сложно, но его уход стал последней каплей. А до этого, кажется, заболел Австрия, умерла Венгрия в Венгрии, а старший брат обрел спокойствие в коматозе. Людвиг же лишь медленно накапливал этот нестерпимый яд, уничтожая все хорошее и живое, что было в его воображаемой душе, не оставляя ничего Проклятию более. Но даже так оно умудрилось ударить ниже пояса, забрав самый маленький и самый дорогой кусочек любви и веры. Но кое-кто наконец положил конец этому балагану: - Что у вас здесь происходит? Страны резко обернулись, наконец затихнув. - Я надеюсь, вы обсуждаете что-то действительно важное, иначе я буду очень зол, - строгий тон Ловино был настолько неприятным, что каждый невольно скривился от этого звука. - Как там поставка сырья? Вы разобрались с теми нелегалами, Артур? - ох, хотелось дать этому заносчивому итальянцу пощечину и сказать вести себя по-человечески. - Естественно, как же иначе, - усмехнулся англичанин, недовольно покосившись на Варгаса, - не смей даже спрашивать о таких очевидных вещах. Артур видел все в зеленых тонах. Сначала, казалось, красиво, словно ребенок смотрел на мир сквозь осколок бутылочного стекла, но потом и этот цвет стал вызывать отвращение и дико раздражать. Возможно, он не обращал бы внимание на такую ерунду, как слепота на целый глаз, ведь он был почти счастливым человеком, вновь обретя возможность бороздить моря и океаны в дорогом сердцу пиратском костюме, забывая про должностные отчеты и начальство, он действительно казался счастливым. Казался. Только незрячие не разглядели его разбитую стеклянную линзу, заменявшую старому пирату глаз. - Это были не просто нелегалы, - добавил Франциск, не переставая хмуриться. - У тех пиратов было наше оружие. Если бы не Япония, то мы бы... - Заткнись! - встрепенулся Керкленд, - в любом случае - они все мертвы! А насчет оружия, так это к нему! - указал на Ивана англичанин, даже не посмотрев в сторону русского, - мы свою миссию выполнили, поэтому попрошу без претензий, - закатил глаза Артур и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая свое недовольство. - Это правда, Иван? - итальянец удивленно изогнул бровь и с интересом уставился на Россию. - Я без понятия, о чем говорит этот англичанин, - развел руками русский, - утечка произойти не могла, моя охрана бодрствует двадцать четыре часа сутки, семь дней в неделю, мои люди же работают не покладая рук. Думаю, чью-то линзу стоит в скором порядке заменить. - Я тебе сейчас мозг заменю, идиот, - прошипел Англия, оскалившись. Столько времени прошло, а старый-добрый Россия до сих пор раздражал. - Прекратите, - спокойно сказал итальянец, но как ни странно, оба государства послушали его. - Мы еще один конфликт не потянем. - Да кто тут конфликтует, упаси Господь, - воздел руки к небу Иван, будто насмехаясь над мелочными замечаниями Ловино, - просто ставим некоторых личностей на место, не более. - Поставили однажды, - ухмыльнулся итальянец, откинув со лба пару выбившихся прядок. - А осторожность сейчас не помешает. В последнее время активисты все чаще и чаще будоражат народ, - на последних словах Варгас как-то затих и даже нагнулся к остальным, будто разглашал секретную информацию. - Что ты имеешь в виду? - неожиданно очнулся Людвиг, из-за чего все удивленно глянули в его сторону, - как они могут нам навредить? - Колоссально, Германия, - итальянец любил выделять его имя в конце своих реплик, чем безумно раздражал немца. Тот будто нарочито подчеркивал свою старую ненависть к Байльшмидту, и это действительно выводило гораздо больше, если бы он просто стандартно накричал на Людвига и обозвав пару ласковыми, оставил в покое. Шумный подонок превратился в холодного мерзавца. Отвратительно. - Не знаю, о чем они говорят на своих "выступлениях" - саркастично подчеркнул Италия, называя выступлениями громкие вещания неких сектантов на площади, - но народ от этого "в восторге", не в лучшем смысле этих слов. Если их не остановить, неизвестно, к чему приведет подобное. В зале воцарилась мрачная тишина, в которой каждый погрузился в свои мысли. Как бы ни было неприятно это признавать, но Ловино был прав: еще очередной трагедии они не выдержат, поэтому контролировать внешнюю и внутреннюю политику стоило с троекратной силой, но вот только... Как глупые люди могли им помешать? Не имело значения, кто это будет, главное - разобраться с этим и пресечь любые идеи переворота на корню, обрубить все, что могло бы вновь уничтожить то, чем они дорожили. Они лишь страны, что подвластны людям, но стоит ли всегда подчиняться их странным идеям? Возможно ли хоть раз поступить так, как хочешь ты, а не они? Противоестественно, невозможно, неправильно, а так ли это? Может, и они способны сами написать свою историю? Риторический вопрос, прозвучавший в головах у каждого из государств, был нагло оборван Антонио, резко ворвавшимся в помещение. Было видно, что тот бежал на всех парах, запыхавшийся, утомленный, но все так же, как и всегда, бодрый и в полной боевой готовности. Единственное, чего недоставало ему сейчас - извечной добродушной улыбки. Кажется, что-то не так. - Антонио? Что произошло? - Ловино невольно отвлекся от собственных размышлений. Кое-как отдышавшись, Испания мотнул головой и выпрямившись, выпалил: - Шпион. На оружейном складе был обнаружен шпион.