Вы видели, как умирают киты ?

Волосы слиплись от влаги, а вскоре и от сильного напора воды, превращаясь в мокрые сосульки, висящие перед глазами и лежащие на плечах. Это нужно делать быстро, смывать пену и тереть тело, избавляясь от грязи и пота, очищаясь от прошедшего дня и нечистот. Только вот действовало ли это на самом деле?.. Настя никогда не умела быстро. Она могла медленно, долго, все с каждым мигом утопая в собственных мыслях и комплексах, отчасти обращая внимание на то, что она здесь слишком долго. Порой мать стучится в дверь, бьет кулаком по хлипкой двери в ванную комнату, подгоняет. И тут она права, но раз за разом Настя не может так быстро выйти из ванной, где проводит большую часть своего времени — то ли в душе, под струями не всегда теплой воды, то ли на бетонном полу, бессильно пытаясь выплакать всю горечь и отчаяние, что копится день за днем в молодой и неопытной душе. Вода была теплой, может даже горячей, но теперь она холоднее льда. Девушка зависает где-то в пространстве на мгновения, позволяя ледяной воде течь по телу, литься на голову ледяным струями и охлаждать пыл, бурю, бушующую внутри. Прошел всего день, а кажется, что вечность. Вчера был сделан шаг в пропасть, изъявлено желание сыграть. А сегодня ждет первое задание, которое уже пугает. Пугает само незнание и неизведанное будущее, которое в любом варианте не кажется таким светлым и теплым, каким хотелось бы его видеть. Конечно, кареглазой больше верилось в судьбу, чем в то, что, взяв все в свои руки, можно многого добиться, сделать все так, как хочешь ты. Нет. Настя привыкла сдаваться раньше, чем огласят задание. Проще было избежать соревнования, соперничества, противников, прячась внутри себя, в своем собственном мире, где до сих пор все гниет, как и сама хозяйка.  — Еще…н-немножко…-Успокаивающе шепчет дрожащая шатенка, понимая, что это безусловно нужно. Что холодная вода, стекающая по разгоряченному телу обязательна. За все проступки наказывают. А когда ты не наказан как надо, ничего не остается, как самому взять кнут и хлестать по собственной спине, утешая себя тем, что не будет тяжести на душе. Что ты больше не виновен, потому что вынес мораль из своего поступка через боль. Ибо боль и есть лучший метод воспитания. Наказать и отмыться. Разреветься и снова отмыться после наказания. Раз за разом это все повторяется, Насте порой страшно думать об этом. Может, это тот пресловутый психоз? О котором мать с видом знатока рассуждала только вчера с соседками, заявляя, что отдала бы в соответственное учреждение любого, в том числе и любую из дочерей. Это внезапно пугает так, что сглотнуть невозможно нормально, что уж говорить о новой порции воздуха в тесной комнатушке. Неужели мать поступила бы так, расскажи ей дочь о терзающих проблемах? Бедная наивная девочка свято верила и до сих пор верит в то, что мать однажды протянет руки помощи. А матушка? Любимая матушка отрезала одним любимым — «Не выдумывай, Настя». От этого было еще более горько, чем от проблем, навалившихся друг за другом, словно валуны. Можно ли отмыться от этого? Прямо сейчас, пока еще есть шанс — с силой оттереть все эти наказания, отвратительные прозвища, приказы? Все эти тычки, пинки и удары? Все, абсолютно все косые взгляды, наполненные презрения, адресованные ей, такой маленькой и беззащитной? Можно ли?.. Руки словно на автомате хватаются за неприятную на ощупь губку и усердно трут тело, тут же оставляют красные отметины, которые быстро сойдут — нежная кожа это все равно, что приговор. Но чувства облегчения от этого не появляется — все кажется еще более грязным. Какая безысходность. Кареглазая хмурится, прикусывая губу, а в глазах снова стоят кристально чистые слёзы. Эти руки. Они столь отвратительны. Толстые пальцы, содранная кожа, местами виднеется мясо, где-то присохла кровь, которую было трудно остановить несколькими часами ранее. Обгрызенные под мясо ногти смотрятся так отвратительно сейчас, как никогда. Насте хочется, чтобы кто-то её ударил. Оторвал руки и избил, ведь так грустно признавать, что у тебя нет силы воли и ты не можешь прекратить делать то, к чему так пристрастился. Будь то пагубно или нет. Самоубийство было выходом. Сейчас как никогда верным было решение вступить в такую игру, рискнуть и наконец получить по заслугам. — Получить по заслугам…-Бодро говорит девушка, стоя босыми ногами на холодном полу, на цыпочках, чтобы видеть себя в зеркале. Громко чихает, быстро вытирает слезы, снова умывает лицо — в который раз за это время и туго запахивает халат, накидывая капюшон — так уютно, когда никто не видит твоих глаз, которые скрывает капюшон немного большого халата. * * * — Настя. Настя! — Да, ма? -Девушка заглянула к матери в комнату, только высушив волосы. Здесь все также и ничего не меняется — мать сидит на кровати, в руках её старый ноутбук, который едва справляется со всеми своими задачами. Здесь же двуспальная кровать, на которой латанные-перелатанные простыни и толстое пуховое одеяло, которое убирают только на лето. Плетенный комод, наверное, единственная самая новая вещь в этой комнате из мебели. Здесь едва есть где ступить из-за гладильной доски, стоящей у шкафа. Она существенно загораживает путь к тому самому комоду и почти не дает подступиться к кровати, но живущие здесь не один год прекрасно уживаются в маленьком пространстве, ни на что не жалуясь в обычные дни. — Иди возьми денег у меня из кошелька и посмотри на тумбочке в коридоре — там должен быть список продуктов, которые нужно купить.-Не поднимая головы говорит Жанна, продолжая клацать по клавишам и переходить из сайта на сайт, что-то записывать без конца и просто садить зрение дальше. « — Мама записывает эти рецепты, но почти ничего не делает из этого. Наверное, это даже похоже на меня — что бы я не планировала, рано или поздно все собьется, потому что мне станет лень.» -Думает Настя, когда без слов уходит от матери и направляется в коридор, натягивая рукава свитера до запястий — здесь настолько холодно, что порой на улице теплее, нежели тут. — Мам, а сколько взять денег? Сколько мне примерно надо взять? — Девочка заглядывает в комнату к матери, которая поднимает голову и раздраженно цокает языком. В такие моменты Настя хочет провалиться под землю, только бы не слышать с раннего детства знакомого цыканья. — Настя, тебе пятнадцать лет! Кобыла вымахала, мозги должны быть, а она не знает, сколько денег надо взять! Другие бы не спрашивали — пошли бы и купили бы. А то и на свою собственную заработанную зарплату набрали бы матери нужного, потому что не маются дурью дома на всем готовеньком! И Настя не возражает. Просто выходит прочь, взяв все, что там было. Конечно, девятьсот рублей это негусто, но должно хватить. Эти тирады матери въелись настолько глубоко, что порой физически больно слышать их. Отголоски жестоких слов звучат эхом, пока девушка направляется в город, сунув руки в карманы. Погода сегодня ужасна, как и настроение. Но потом в глазах предательски щиплет от накатывающих слёз — мать права. Кто-то в пятнадцать работает не покладая рук и зарабатывает. А чем занимается она?.. Скопления людей порой пугают ее. Даже сейчас так неуютно находиться там, где люди смотрят на тебя и оценивают, обсуждают, а порой презрительно и свысока оглядывают, словно ты мусор. Мусор, не человек. Эти взгляды въедаются в память также крепко, как и слова любимой матери. Настя надеется на светлую ответную улыбку кассирши, но в ответ получает «Давай быстрее, там очередь». И улыбка, даже отчасти искренняя, адресованная простой незнакомке, исчезает. Как и последние капли настроения с надеждой. Людей везде много, они не приковывают к себе внимания — все они однообразны и ничем не интересны. Такие себе оболочки, которые идут по своим делам, бегут и спешат, а вечером зальются некачественным алкоголем и исчезнуть в забытье на несколько часов перед очередным рабочим днем. Белка в колесе живет не лучше, раз уж на то пошло. Кареглазая девушка даже как-то удивленно смотрит на кричащего ребенка среди магазина — никто не спешит его успокоить, а мать и вовсе скандалит с работниками магазина. Становится как-то неприятно и гадко на душе, словно только что туда конкретно нагадили — здесь и не пахнет уважением к другим. От этого и обидно — люди плевали друг на друга и на установленные правила, обязанности. Думать об этом не хочется, потому что тут же начинает болеть голова. В собственной квартире она успеет насмотреться истерик и услышать крики, голова будет болеть не менее сильно, чем сейчас. Хотя, как хотелось бы умиротворения в доме. Тут даже есть чем утешить израненную душу — в Тихом Доме оно будет, это чертово умиротворение. * * * Первое задание приходит в середине дня. Так, как и обычные сообщения. Но с не совсем обычным содержанием. «Тебе нужно вырезать F54 на руке. Глубоко не режь, это всего лишь начало. Удачи, игрок». Эти строки заставляют нервно усмехнуться — прям вот так сразу, да? Почему тогда казалось, что это никогда не произойдет? Что все будет оставаться вот так, муторно и холодно, но не больно? Боль таится внутри и снаружи. Она везде. Но сейчас единственный выход — это дать ей сконцентрироваться там, на запястье, в маленькой ранке. Мать занята и вряд ли что-то заставит ее отвлечься от экрана. И вправду, это же большой риск — так просто сползти на пол в ванной, на коврик, словно пёсик и сжать в руке лезвие. Она не может начать, просто не знает как. Все, что бы она не делала — все кто-то мог начать за неё и доделать за неё. Сейчас этого не сделает никто. Никто кроме неё самой не возьмет в руки злосчастные лезвия и вонзит в кожу, выписывая нужную метку. « — Инстинкт самосохранения. Поэтому я не могу так просто этого сделать.» — Находит оправдание девушка, только несмело царапая кожу. Каждый из нас хотя бы раз в жизни порезался кухонным ножом, ощущая, как острое лезвие проходит сквозь кожу и это дарит ни на что не похожие ощущения. Не больно и не приятно. Ты просто ощущаешь это и дрожишь от ужаса, понимая, что порезался. Выдергиваешь нож прочь, бежишь обработать ранку. А порой с ужасом смотришь, понимая, что до сих пор держишь нож за ручку, а его лезвие врезалось тебе в кожу, рассекая разом. Режешь руку до мяса и понимаешь, что так и режешь мясо для ужина. Потому-то ты и ужаснулся, понимая, что сам являешься не более, чем куском мяса. Но из игры могут выгнать. Просто выкинуть, а это ещё страшнее, чем просто сильный порез. Настя пытается найти мотивацию для этого и силы в себе, чтобы впечатать острое лезвие в кожу. И это выходит, когда у шатенки перед глазами мелькает похорон отца, появление в ее жизни отчима и ремень, на котором находится тяжелая и большая пряжка, так точно и больно бьющая по нежным местам. Это и заставляет загореться новыми силами и неуёмным желанием что-то наконец сделать, доказать что-то кому-то. * * * Анастасия откровенно хнычет себе в рукав, продолжая сидеть на полу и дрожать. Вышло. Ей самой не верилось, что вышло. Теперь F54 красовалось на руке, чуть повыше запястья. Оно сочилось кровью и вызывало слезы на глазах — то ли от боли, то ли от облегчения. Наконец, первый шаг в бездну сделан и это почему-то вызывает давно забытое чувство — радость. Но пока осознание этого еще не пришло в полной мере — девушка продолжает заливаться рыданиями, переключаясь с физической боли на душевную. Что бы сказал ей отец, узнай он об этом? Он ведь её так любил, свою Настеньку. Снова хочется себя ударить, но эта метка служит лучшим наказанием, чем любые удары ремнем или руками. Это клеймо служит напоминанием того, что Настя решилась пойти по простому для других пути, ступить в бездну и доказать всем, что в ней кроме бесхребетности есть еще что-то. И пусть весь мир знает это, видит ее и чувствует вселенскую боль маленького сердечка, судорожно бьющегося в груди юной девы. — Настя? Настюшка, иди сюда.- Снова зовет мать. Шатенка всхлипывает, распахнув глаза и закрыв рот дрожащей ладонью. Что будет, если мать увидит её такой? Если увидит рядом бинты, кровавое лезвие и рыдающую дочь? Она же убьет её. Выкинет через окно, утопит в этой ванной или задушит своими руками, вцепляясь в глотку с упорством безумца. — Что-то случилось, мамочка? –Это настоящее преимущество, когда умеешь говорить нормальным голосом после часовых рыданий. И это безусловно срабатывает во всех случаях, тут даже не понадобится своей собственной статистики, основанной на личном опыте. — Ничего, просто я подумала, что мы могли бы поехать к тете Наде. Здесь день езды, да и мы давно никуда не выбирались. Вечером об этом поговорим, было бы неплохо, правда? — Тетя Надя ждет нас в гости? — Осведомилась Настя, неосознанно вцепляясь рукой в свое горло и слегка сжимая, царапая обкусанными ногтями шею. Они острые, это приносит дискомфорт, но девушка сейчас даже не замечает таких мелочей. — Да, я говорила с ней по телефону. Настя вздрагивает, подтягивая колени поближе к себе. Нужно убраться, нужно помыть руки и умыться. Нужно пойти и сделать вид, что все хорошо. Нужно пойти и сделать уроки. Нужно взять и обнять мамочку, когда глаза не будут такими красными от слёз. Надежда. Тетя Надя, мамина подруга детства. У неё тоже есть дочь, правда, одна. Её зовут Анна и ей исполнилось девятнадцать в начале этого года, то есть всего две недели назад. Настя призадумалась, смутно вспоминая Анну из детства — сложный характер, высокая сама по себе девушка и хмурая-хмурая, словно она никогда и не умела радоваться. Так не хочется снова видеться с кем-то знакомым, жать руки и обниматься, целоваться и рассказывать о своих делах, снова и снова кидать фальшивое «Да все отлично». Но почему-то думается, что что-то разумное в этом есть. Может, Анна та, кто поможет ей разобраться в себе, такой беспомощной и бесполезной?.. Конечно, на те же грабли наступать проще простого, если к ним уже проложена дорожка среди бурьяна. Самое время понадеяться на судьбу и положиться на нее, позволяя обстоятельствам и происходящему нести её, Анастасию, по течению. Только вот куда — вверх ли по течению? Или, все же, вниз?