Sex hat eine Macht

Маленькие белые ангелы, посланные химическим Богом, вот-вот подарят Гои то, чего он всем сердцем желает, нежно улыбаются мужчине, а он же, в свою очередь, не скупится на полубезумную улыбку в ответ. Взгляд зелёно-карих глаз с поволокой чуть шальной и скользит по отражению в зеркале, сейчас он видит лишь себя, а не глаза Кристофа. И хвала небесам, а то все эти шнайдеровские явления успели порядком утомить Деро. Сегодня не Шнайдер герой дня, а он, Гои. У меня фармацевтические сезоны.* Штефан немного мешкает, сжимая в руке стакан с водой. Он готов пожертвовать своим психическим здоровьем, от которого и так ничего уже не осталось, но перспектива навредить себе физически приводит Деро в ужас. Музыкант старается убедить себя в том, что от одного раза ничего кардинально не изменится в его организме. Он просто немного повеселится, ведь так? В горле словно застрял комок, тело покрылось липким потом, а в животе свернулись клубком змеи. Деро чувствует себя как перед прыжком с большой высоты. Так было однажды в детстве, он помнит всё, будто бы это было совсем недавно. Летний лагерь близ Брауншвейга — Штефан, как и все мальчики, азартно собирал неприятности на свой маленький зад. Взрослый Штефан закрывает глаза и видит вновь тот самый крутой обрыв, густо заросший сорняком и бегущую под ним свирепую реку. «Прыгай! Прыгай! Трусливый недомерок!» — кричали мальчики постарше за его спиной. Как же он ненавидел их! «Гляньте-ка, да он, кажется, обделался со страха!». И маленький Штефан прыгнул, потому что никто не имел права называть его трусом. Вся жизнь его отныне — это злая река, обрыв и гнилые людишки за спиной. Терпеть насмешки он не намерен, даже если они будут исходить только от другого Штефана. Выбор остается один — надо прыгать.  — Ты и так по самые уши в дерьме, что тебе терять? Вкус горечи, растекающейся по языку, едва не вынуждает Деро немедленно засунуть пальцы в глотку, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Он практически позволил страху взять верх. До действия препарата у Деро времени — всего ничего (хорошо, что он все-таки не стал завтракать в аэропорту). Поэтому мужчина решает зря драгоценные минуты не терять. Кресло оказывается прямо напротив того самого зеркала, благо оно высотой почти до потолка, и не приходится мучить персонал отеля. Гои стаскивает с узких бёдер последнюю деталь гардероба и располагается в кресле так, будто под ним трон — не меньше. Он красив. Безумно и безгранично. Гематомы, щедро подаренные Шнайдером, ничуть не портят тело Деро, а в какой-то мере даже наоборот. Да и как можно испортить то, что задумано быть вечно идеальным? У меня порнографические сезоны. * Зрачок постепенно затапливает радужку. Сердце колотится в жажде вырваться прочь из груди на свободу. Всё вокруг словно теряет прежнюю яркость, перестает быть важным, и Деро видит исключительно своё отражение. Ещё прекраснее, чем прежде. Деро бережно обнимает самого себя и ощущает как горячий коктейль из нежности, похоти и любви бьёт ему точно в мозг. В этот миг он теряется и не знает, чего хочет больше: сидеть вот так и не нарушать магию момента, пока эмоции проносятся сквозь него бешеным потоком, захлестывают с головой, или же он хочет себя… трахнуть? Последняя мысль моментальным жаром отзывается внизу живота и вытесняет из черепной коробки призрачную тень рассудительного Штефана. Тяжелое дыхание срывается с губ Деро, когда он наблюдает великолепный вид, открывшийся ему: длинные идеально ровные ноги, закинутые на низкую тумбу (какого чёрта надо было ее ставить, абсолютно бесполезная вещь на его взгляд) под зеркалом, бесстыдно разведены в стороны. Мужчина неохотно отпускает плечи и на секунду задумывается с чего же ему начать. Хотелось бы всего и сразу. Штефан бросает томный взгляд из-под упавшей на глаза чёлки на прекрасного двойника напротив. Он жаждет, чтобы тот, другой, предпринял что-нибудь, но отражение сохраняло безразличие к немой мольбе Гои и только повторяло позу хозяина. Деро осторожно гладит шёлковую кожу на внутренней стороне бёдер — так, будто та может порваться от неловкого касания его чуть вспотевших от волнения ладоней. И это движение кажется ему отчего-то наполненным больше женским эротизмом, чем мужским. И от осознания этого его слегка ведёт. Он бы хотел ласкать себя как женщину, в этом есть часть некого доминирования над другим Я. Штефан доставляет удовольствие — другой Штефан сгорает от возбуждения в его руках. Гои четко представляет, как бы оно могло быть. Каково это — спать с самим собой. Он бы любил Штефана бесконечно, снова и снова. Почему «бы»? Он любит и наказывает себя за эту любовь. И будет наказывать всегда. Любовь не грех, но не та, которой Музиоль любит Штефана. Она стоит истязания или даже казни. Сегодня Деро подошёл к черте. Голова на плахе, и Деро держит топор над собственной шеей — сам себе судья, палач и преступник.  — Нам же так хорошо вдвоём. Вместе. Вместе. Это слово побуждает Деро перевести обратно взгляд на зеркало. Двойник кривит нежно-розовые губы в усмешке и подмигивает ему так, что заставляет кровь Гои в жилах кипеть.  — Коснись меня, наказать себя ты ещё успеешь, а сейчас… Коснись! Деро не нужно повторять дважды, он проводит, едва дотрагиваясь кончиками пальцев от живота вниз — по тёмной дорожке волос и к паху. От прикосновения у Гои мурашки побежали по коже, а внизу живота мгновенно заворочалось вожделение.  — Что ты там медлишь? Мужчина готов сделать всё, абсолютно всё, что скажет ему это неземное создание напротив. Поэтому Штефан беспрекословно подчиняется, обхватывая и слегка сжимая горячими пальцами уже напряжённый член. Ладонь скользит по бархатной коже в знакомом движении. Своё собственное утробное рычание он слышит будто бы со стороны и принимает его за рычание другого Я. Внутри всё ликует. Ему нравится, хотя не могло быть иначе. Они созданы друг для друга. Деро понимает, что долго не выдержит, когда любовно обводит большим пальцем налитую головку, от чего ничуть не утратившие юношескую упругость бёдра сладостно вздрагивают. Штефан улавливает краем уха низкий переполненный желанием стон. Ему хорошо и он тоже на грани. Но нет, Деро не хочет, чтобы всё так быстро заканчивалось, поэтому руку от паха убирает. Почему-то мужчине вспомнился Шнайдер, стоящий перед ним на коленях, тогда в клубе. Его рот был очень даже неплох. И всё же Деро думает, что сделал бы это сам намного лучше. О, как бы он хотел поменяться местами с Кристофом в тот момент! Ощутить практически родной вкус на языке, учуять тяжёлый мускусный запах и оставить парочку засосов и укусов на этих неземной красоты бёдрах, до которых Шнайдер имел удовольствие дотронуться. Деро даже немного завидует Кристофу, тому слишком повезло, ведь он касался его, Штефана, так как сам себя Штефан никогда не сможет коснуться. Деро бы хотел взять в рот член до упора, при этом стеная так, словно ничего в своей жизни не желал, кроме как ласкать эту пульсирующую плоть губами и языком, гибко прогибая мощную спину и отставляя зад. Другому Штефану понравилось бы, Гои в этом уверен. Он бы позволил ему положить себе на голову руку и управлять процессом, заставлять Деро чуть ли не давиться самим собой. Деро разочарованно стонет от того, что всё это слишком несбыточно и смотрит на свое медлящее отражение. Двойник в ожидании поглядывает на него, мол «ну, и что дальше?». А дальше Гои, кажется, совсем дуреет от похоти и делает то, чего никогда не делал и, возможно бы не сделал сейчас, если бы не таблетки. Горячий и влажный язык практически ласково скользит между крепкими пальцами, которые он секундами позже вводит в себя. Двойник реагирует удивлением, но подчиняется и слегка соскальзывает в кресле, чтобы Деро лучше было видно. Ему ничуть не больно, а Деро и подавно, обезумевший от желания, не обращает внимания на такие мелочи как боль. Он только закусывает нижнюю губу до крови и следит за извивающимся Деро напротив. Штефан проникает пальцами глубже, двигает ими, проявляя бескомпромиссную власть над самим собой, полное обладание. Пика он достигает резко, всего лишь взглянув на то, как в отражении от всех его манипуляций бьётся в предоргазменной агонии Деро. Гои надеется запомнить навсегда это великолепное выражение лица. Столько чувственности! Мужчина ещё долго наблюдает за своим двойником по другую сторону и делает один всего лишь вывод. Штефан — определённо самое прекрасное создание на земле. Невозможно не любить Штефана, а Деро и не собирается прекращать. Отныне он изменится, всё будет совершенно иначе. Теперь он покажет всем остальным насколько его Я божественно, и что им следовало ему поклоняться. Они однажды поймут то, насколько это правильно и естественно. Пропасть между вами и мной.*

***

Любое событие в жизни — это, прежде всего, опыт. Кирпичик, из которого строимся новые мы, новая жизнь и новое понимание себя. Иногда — понимание себя заново. Новый камень, заполняющий пустое пространство, недостающий паззл, помогающий составить целостную картину. Опыт, который не может быть ни негативным, ни положительным. Он просто есть –травматический или нет, это уже нам самим решать. Тело не склеить, но его можно обновить — этим он и занялся практически сразу, не давая себе опомниться и излишне рефлексировать. Потому что мысли поначалу появлялись часто, и порой — абсурдные. В первую очередь — что это исключительно его собственная вина. Как он мог допустить абсолютной потери контроля — как над разумом, так и над телом? Особенно над телом — таким своим, таким безраздельно ему принадлежавшим! Стал ли он менее мужественным? Стал ли он другим? Ноги, раскинутые в показушно порнографической позе чуть покачиваются от размеренных движений члена внутри ее тела. Шнайдер здесь и не здесь одновременно: письменный стол под ними поскрипывает, вышколенная, рафинированная порно-актрисулька томно изгибается, картинно закусывает губы и хрипло стонет — как будто съемки все еще продолжаются, а режиссер вот-вот крикнет «снято! Всем спасибо, Анника, Шнайдер — вы супер!». Кристоф с ней и не с ней: не переставая двигаться, он отрешенно разглядывает за окном дерево с темной корой — оно покачивается в так его фрикциям, ветер треплет голые ветки. Податливые сочащиеся складки плоти смыкаются вокруг его члена как меха аккордеона. В тот момент Кристоф ненавидит музыку. Шнайдер знал, что в жизни он перепробовал многое — и то, чего хотел, и то, чего не желал. И, вместе с тем, он не имел ни малейшего желания перекраивать жизнь и стирать из нее хоть какие-либо эпизоды, появись у него такая возможность. Впрочем, такая возможность все равно никогда не появится. Порой — но все реже и реже со временем — угнетало то, что он практически ничего не помнил, а мозг периодически подкидывал ему непонятно откуда берущиеся куски словно фотопленки, отдельные кадры — и исключительно в кошмарах, когда он оставался один. Еще долгое время после своей поездки в Лейпциг Шнайдер оставался один по ночам — просто потому, что опасался: можно невзначай проговориться во сне. Мстят не слабые духом, нет. Скорее наоборот — прощать предпочитают те, кто не может найти в себе силы отомстить. А месть — месть, как ни парадоксально это ни звучало, прекрасное, врачующее душу действо. Тело, в любом случае, играет не такую важную роль — и Кристофу нравилось думать именно так. Кристоф постоянно был занят: в ход шло все, что помогало отвлекать и затолкнуть произошедшее далеко в подсознание. И ему удалось. Отныне он — не жертва. Он — переживший.

***

За дверями приглушенно шумит танцпол. Рай для противоречивого интроверта, вдруг осознавшего, что поход в ночной клуб был все же не самой блестящей идеей — спрятанный за семью дверями бар в самом эпицентре звукового взрыва. Невероятно интересная идея. И прибыльная. Деро сидит у стойки и просматривает последние новости личного форума на фанатском сайте своей собственной группы: всегда приятно лишний раз убедиться, что тебя любят. Разумеется, мало кто поймет и не покрутит пальцем у виска, узнай он, что Деро Гои настолько жаждет обожания, что упивается фанатскими бреднями в сети. Но и мало кто поверит, что он их действительно читает. Более того, что в их распространении он активно участвует. Вот Штефан торопливо набирает на маленькой клавиатуре смартфона очередное сообщение в общем чате: нужно бросить голодным псам очередную кость, пусть пошумят. DerNeueGott: Я сейчас в DarkFlower** сижу — и вы не поверите, тут у стойки сидит Деро! gotischePrinzessin: Пиздишь как дышишь. Пруф? Деро ухмыляется: на крючке, подсекай! Просит бармена сделать свое фото, нетерпеливо загружает изображение в файлообменник, копирует ссылку… Вдруг перед Гои на стойке появляется стакан плотной, маслянисто поблескивающей жидкости — мякоть ярко-оранжевая. Сок. То ли тыквенный, то ли морковный. В ответ на непонимающий взгляд Деро бармен пожимает плечами, указывая взглядом на кого-то рядом со Штефаном. Деро смотрит на стакан, но брать не спешит, как не спешит обернуться и поблагодарить дарителя. Боковым зрением он отмечает темный силуэт, неслышно вплывший в поле видимости. Рррррааааааз-двааааааа-трииии… И Гои почти слышит мерный хриплый звук заводимого внутри механизма — ключ медленно, со скрипом давно заржавевших деталей, поворачивается в нем троекратно. Внутри вновь напрягается пружина, только-только вернувшая себе расслабленное состояние, начинает нервозно подрагивать — от предвкушения чего-то неприятного и приятного одновременно. От вновь вернувшегося чувства незавершенности, отсутствия последнего слова и точки в конце. Теперь Гои готов поклясться, что на поверхности сока плавают непонятные, с бензиновым отливом, пятна. Или это ему только кажется?..Фруктовый прохладный запах неожиданно становится тошнотворным, неприятно ударяет в нос. И от моментально скисшего вдруг аромата голова у Деро вжимается в плечи, а божественный флер, до этого витающий вокруг него, рассеивается. Едва уловимый запах этого человека теперь навсегда живет в рецепторах Штефана, и волей-неволей он постоянно улавливает микроскопические оттенки его запаха в любых других. Деро не собирается ни здороваться, ни поворачиваться в его сторону, он даже взгляда не поднимет от стакана, что теперь крутит в руках. Достаточно того, что Гои знает — он здесь. Перед тем как снова бесследно раствориться в пульсирующем теле танцующей толпы, знакомый незнакомец проронил всего три слова — как гвозди в крышку гроба забил. Звуки раскаленными иглами прошивают барабанные перепонки насквозь, и рикошетят о стенки черепа, приобретая смысл — снова и снова. Кому они были сказаны — бармену или Деро: неважно. Он тоже видит и не видит Деро. Видит и не хочет видеть, знает, но лучше бы не знал. — За мой счет. Гладкая поверхность приятно холодит ладонь нервно сжатой кисти. На глянцевитой поверхности осели молекулы и атомы того, другого, что сейчас развернулся и вышел, а, может быть, уже совсем покинул здание. «Звезда покинула здание». Разноцветные, радужные и яркие полосы и круги начинают ползти перед глазами Деро еще до того, как он пробует жидкость на вкус — воображение никогда не подводило Гои. Кристоф уже готовится проникнуть в него и заискриться, расцвести, пустить корни и вырасти внутри его собственного, разумеется, совершенного тела. — До дна? — мурлычет Деро и, подмигнув невозмутимому бармену, опрокидывает стакан внутрь.