Sex hat eine Macht

Штефан точно знает, как сейчас на него косятся рядом сидящие пассажиры. И это не важно. Важно лишь его состояние. Он — маленькое насекомое, попавшее в миску с мёдом. Приторная, облепившая вокруг, субстанция — триумф Штефана, сладость сводит зубы, заливается в нос и уши. Он вяло барахтается и вязнет в ней ещё больше. Победа уже не кажется такой привлекательной, не так ли? Мужчина беспокойно оглядывается по сторонам — бездарная попытка сместить фокус внимания с самого себя. «Самолёт, который вот-вот приземлится — не лучшее место для самоанализа» — думает он, сквозь дымку невроза и подступающей к горлу тошноты. Земля под ногами — это то, что должно определённо помочь Штефану почувствовать прежнюю уверенность. Или он снова ошибается? И ему уже нихрена не поможет? Какая земля? Он сам себе помочь не в силах. Слабак. Время вокруг замерло. Люди на пассажирских сидениях — застывшие фигуры с вылепленными из глины безучастными лицами. Такая картина происходящего будит в Деро звериное бешенство, глаза, здоровый и другой, только начавший заживать, опасно сверкают, но Гои изо всех сил держит себя в руках. Вглядывается в иллюминатор и видит как серая цепочка дорог, похожих на слипшиеся вены, опутывает землю. Осталось немного, и он вылезет из этой проклятой консервной банки. И ему обязательно станет легче! Только потерпеть самую малость… Самолёт ощутимо потряхивает при посадке, и Штефану кажется, что он вот-вот изрыгнёт все напрочь прогнившие от собственного яда внутренности прямо на мужчину в соседнем кресле, ибо тошнить больше нечем, в последний раз еда была в желудке… Он даже не помнит, когда ел. Впрочем, это к лучшему. Деро с трудом помнит, как прошёл весь путь от самого трапа до автостоянки при аэропорту «Брауншвейг-Вольфсбург», где он оставил свою машину, когда улетал в Лейпциг. Прохлада и запах сырости, проникшие в салон авто с крытой стоянки, несколько приводят его в чувство. В любом случае, ему точно не стоило садиться за руль в таком состоянии, но Штефану, откровенно говоря, плевать. Страх исчез бесследно после встречи с кулаком Шнайдера, и именно этот инцидент заставляет Деро отчетливо понять, что он перестал бояться вообще чего-либо. «Действительно, и чего стоит бояться такой мрази, как Ты?» До отвращения оптимистичная трель айфона обрывает поток злобного шёпота мужчины в плотной тишине, царящей вокруг. Он не хочет снимать трубку, но природное любопытство всё же берёт верх, и он смотрит на дисплей. «Жена» — гласят белые буквы на фоне их совместной фотографии, где лицо Штефана на удивление искренне счастливое. Кажется, они тогда отдыхали на Корсике всей семьёй, хотя Гои уже не может заявлять это с твердой уверенностью, память на фоне пережитого даёт вполне ожидаемые сбои. Есть ли смысл отвечать на звонок? Деро успевает задаться ещё примерно тысячей различных вопросов, прежде чем окончательно решиться самым наглым образом провести едва подрагивающим пальцем по экрану и задержать палец до команды «сбросить». Они и так успели разругаться в пух и прах в течение одного телефонного разговора, когда он, словно побитый пёс, зализывал свои раны в Лейпциге. Чутьё подсказывает мужчине, что возьми он трубку сейчас — они, возможно, поругаются насовсем, а Деро пока не знает, как лучше поступить. На самом деле он ни черта теперь не знает, но на этом не стоит заострять внимания. Пока что. Домой он, разумеется, ехать изначально не собирался. К взглядам полным обвинений и обиды от жены и детей не слишком ответственный, как выяснилось, глава семейства морально оказался не готов. За день до полёта, Музиоль отчаянно старался вытащить ради родных те ничтожные ошмётки любви и других светлых чувств, что оказались погребёнными под весом душевных нечистот исходящих от другого Штефана. Что-то тогда неуловимо сломалось в идеальном механизме борьбы с ухмыляющимся злобным клоуном внутри мужчины. Тотальная потеря контроля. Или, может, он и есть эта самая мерзкая липкая тварь? А весь такой добрый и веселый Деро — лишь маска? Может настоящую власть он начинает только-только обретать над собой? Что тогда? Штефан не хочет отвечать на провокационные вопросы, загоняя их в сознание настолько глубоко, насколько это возможно. У него ещё обязательно будет время над ними поразмыслить, а пока впереди у Деро дорога до родного Вольфсбурга. Мягко шурша шинами чёрный «Мерседес» плавно выехал на трассу А39.

***

Вольфсбург никогда не отличался широким выбором гостиниц, город не туристический. Пара фешенебельных отелей рядом с главным офисом концерна «Volkswagen» для бизнесменов, несколько хостелов для случайных проезжих и, вполне соответствующий кошельку и статусу Штефана, отель «Parkhotel». Ухоженные лужайки перед аккуратным зданием и благословенная тишина — прямо-таки рай для людей решивших отдохнуть вместе с семьёй, но сейчас только начало июня, и в отпуска ещё особо никто не кинулся. Поэтому Деро не без удовольствия прошёлся по пустым коридорам пока искал свой, заранее забронированный с помощью интернета уже в Лейпциге, номер. Дверь из тёмного дерева захлопывается за ним с тихим щелчком, и Штефан остается один на один со своими демонами. Кожаная куртка падает там же где были оставлены чёрные потёртые кеды, того же цвета джинсы и футболка — на пороге. Гостиничная кровать радушно встречает Деро мягкостью подушек и свежевыстиранным бельём. Больше всего он хочет провалиться в спасительный сон и не просыпаться ближайшую вечность. Но Гои абсолютно уверен в том, что тот, другой, ему не позволит этого осуществить. — Ну, что? Как тебе в шкуре победителя? Наверное, это потрясающее ощущение, особенно, когда выигрываешь впервые за всю жизнь. А мы с тобой молодцы. Кристоф нас с тобой навсегда запомнит, я тебе точно говорю, любовь моя! Потолок цвета слоновой кости плывёт перед глазами Штефана, от чего он начинает бешено шарит руками по кровати, надеясь ухватиться хоть за что-нибудь твёрдое, но под сведенными судорогой пальцами лишь хлопковые простыни. Деро тихо скулит. — Нет! — Нет? Той, уже полуразрушенной частью своего человечного Я, Штефан остро ощущает импульсы стыда и ненависти к самому себе за содеянный бесчестный поступок, и более того тот он хочет помнить Шнайдера, тонкую прямую линию сжатых в приступе ярости губ, трепещущие изящные крылья носа, словно яростный взмах крыльев птицы, вновь и вновь опускающийся на его лицо кулак. Шнайдер — раздражитель ненависти и вместе с тем оживляющий элемент благородных чувств Гои. Деро теряется в том, нужен ли образ Кристофа ему, поможет ли? Он, снедаемый душевной лихорадкой, подскакивает с кровати и подбегает к зеркалу. В отражении вроде он, а вроде бы и нет. Штефану кажется что там, на другой стороне, он видит небесного цвета глаза. Ненависть резко достигает уровня кипения, шипит и пенится, выплескивается и затопляет комнату полностью. — Шнайдер, сладкий, и от чего ты надеешься убежать? От Меня? Как наивно с твоей стороны, а вроде бы с виду взрослый мужчина. Я всегда буду в тебе, Кристоф. Неважно кого ты будешь обнимать, влажный и разгоряченный после бесплодных попыток стереть тот благословенный и паразитирующий след от Меня в себе. Ты всё равно будешь чувствовать, как моё дыхание, обещающее долгое забвение, обжигает твою спину до самого позвоночника, а моё прекрасное лицо будет маячить за твоим плечом всегда, с кем бы ты ни был, бесконечно дорогой моему самолюбию Кристоф. «Первый опыт не забывается» — вроде так говорят? Мм, Кристоф, как считаешь? А ты веришь в Бога, Шнайдер? Если до этого не верил, то теперь точно веришь, ибо Я — твой Бог отныне. Контролирую твою жалкую жизнь, не находясь рядом. Неосознанно, нечаянно и неотвратимо. Чего ты так скис, Крисси? Улыбнись, моё несправедливо униженное кудрявое недоразумение, ведь Я всё же освятил тебя тогда. Деро бессознательно царапает чуть отросшими ногтями тёмную лакированную раму зеркала, на покрытии которой тут же остаются тонкие борозды, а под ногтями занозы. Ничтожная боль не привлекает внимания Деро, он видит лишь разлитое по прохладной глади небо. — Шнаааайдеееер! Мужчина пугающе скалится самому себе и хрипит едва слышно: — Ты считаешь меня тварью? А? Да? И прааавииильнооо, — на последнем слове интонация делает резкий скачок вверх, голос, словно у клоуна в цирке: очень подходит Деро. — Ублюдок. Прекрати немедленно, ты только насытишь Его. Деро резко срывается с места и целенаправленно несётся к зеркалу в ванной комнате.  — Пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста! Я хочу… хочу… Он хочет увидеть незажившие до конца синяки и кровоподтёки, хочет заметить лопнувшие капилляры на белках глаз. Увидеть настоящего Штефана, а не это идеальное чудовище, на морде которого пошлая улыбочка и сверкающие блядством глаза. Глаза, которые хочется выколоть в первую очередь. Штефан, вмиг обессилевший, падает на тёплый с подогревом кафель, и груз вины одеялом накрывает его, будто бы погнутую в несколько раз проволоку, тело. Он — изуродованный самим же собой эмбрион, выкинутый в грязь обстоятельств, с которыми он не в состоянии справиться и страстно желающий обратно в теплые воды утробы матери. — Я хочу очищения. Я хочу любить снова. Деро прислушивается. Любовь. О! Любовь — это прекрасно. Воспоминания о ней осторожно процарапывают коготками дорогу к бьющемуся в обезумевшем ритме сердцу, которое, в свою очередь, постепенно успокаивается. Любовь омывает своими исцеляющими потоками даже самых убогих в своей злости тварей. Ему просто нужно немного в этом помочь. Идея рождается в воспаленном мозгу моментально. Впечатляюще мощный голос Деро обрушивается дикой волной в ванной комнате строчками: «Я всё ещё на пути к выздоровлению, По-прежнему преодолевая страдания. Больше известный за свою злость, Чем за что-либо ещё»* Он находит в себе те крохи сил, необходимые ему сейчас чтобы, подобно раненной рептилии, все же выползти из ванной. Лежа у порога, Гои лениво шарит по карманам в поисках мобильника. Нужный контакт очень старого друга ещё чуть ли не с восьмидесятых, когда Деро, без каких-либо угрызений совести и мнительности, пил и употреблял все, что ему толкали «друзья», обнаруживается не сразу. Но неизвестно откуда взявшееся терпение не подводит Штефана. На том конце провода — а трубку поднимать явно не спешили — Деро имеет удовольствие услышать веселый мужской голос, правда только после второй попытки. Гои с первых же секунд разговора понимает, что он попал туда, куда надо. Готфрид до сих пор тот же тусовщик, каким был тридцать лет назад. Как ему это удается, мужчина даже думать не хочет, поэтому нетактично прерывает бесконечно тупую болтовню Готфрида и вкратце описывает нужный препарат. Старый знакомый задумчиво замолкает, потом бросает резко: «Адрес диктуй». Что касается прибыли — Готфрид всегда являлся человеком серьёзным и бескомпромиссным. Деро, чувствуя тепло кафеля под спиной, беспечно улыбается куда-то в пространство. Счастье близко, пусть и недолгое и эфемерное. Всё его нутро в ожидании и благоговейно трепещет. Воссоединение со своим Я — это так волнительно! Шнайдер, сам того не зная, устроил Гои невероятное приключение в глубины его, Деро, личности. Другой бы на месте Штефана точно сошел с ума за эти полчаса, но Музиоль гораздо сложнее и сильнее, чем могло бы показаться кому-то с первого взгляда. Он, как умелый эквилибрист, балансирует на неимоверной высоте над беснующимися волнами полных теней его сумасшествия, они скалят свои острые клыки и жаждут получить Деро. Но Деро говорит им: «не сегодня». И шагает дальше, по так и норовящему ускользнуть из-под его узких ступней канату, покачиваясь и нагло улыбаясь, да не забывая ещё удерживать в ладонях обломки своей памяти и существа, как умеет только он. Возможно, когда-нибудь он сорвётся в эту бездну, потеряв всё, что можно только потерять, но что это за жизнь, когда в ней нет привкуса безумия? Деро попросту загнётся со скуки в этом пресном мире. Сегодня, пусть и искусственно, Гои развлечёт себя. Ведь нет ничего хуже скуки.