Нелюбовь

Иногда я вижу его во сне. Наши разговоры всегда спокойны и откровенны. Такая предельная честность возможна, пожалуй, только когда смотришь в глаза собственному отражению в зеркале. - Ты поступил жестоко. - Знаю. Но вздумай я попрощаться, вышло бы еще хуже. Ты же понимаешь, Акира-кун. Я понимаю. И продолжаю – ровно, бесстрастно, не обвиняя и не оправдываясь. - Теперь он считает, что это я отнял у него тебя. Чуть не убил меня за это, знаешь ли. - Но ведь не убил же? – Рюуко беззаботно пожимает плечами, а в глубине темных глаз лукаво блестят солнечные искры. Такой шутливый тон для него донельзя естествен. Настолько, что злиться в ответ совершенно невозможно. Теперь я знаю, у кого Широгане взял эту манеру – и почему в его исполнении это выглядело отталкивающе фальшиво. - Он ждал тебя. До последнего момента ждал и верил, что ты умер понарошку. - Это в его характере. – Рюуко задумчиво глядит вдаль, снова и снова пропуская сквозь пальцы прядь угольно-черных волос. – Вряд ли когда-нибудь смогу его понять. Я никогда не любил. - Я тоже, - отзываюсь эхом. Рюуко стоит передо мной в лучах ослепительного света, сглаживающих его и без того мягкие черты. Он улыбается – такой прекрасный, безмятежный, бессердечный… и я понимаю, как легко ему было сделать этот шаг. Из-за границ вечности наш мир наверняка видится мелким, суетным, полным сомнений, тревог и неизбежного зла. И что может быть проще, чем распорядиться чужой судьбой, выбрав меньшее зло последним величавым мановением царственной руки?.. Я просыпаюсь и долго смотрю в темноту под высоким сводчатым потолком. В этот час Широгане наверняка не спит. Скорее всего, склонился над книгой в одном из кабинетов бибилиотеки. Или практикуется в фехтовании, стремительно и яростно кружась по пустому тронному залу, с шипением рассекая воздух черным лезвием меча. А может, третий час кряду сидит во дворцовом саду, устремив невидящий взгляд поверх резных перил беседки. Широгане теперь похож на человека, которому пообещали чудодейственное лекарство от гангрены, а вместо этого ампутировали ногу – с размаху ржавым топором, без анестезии и перевязки. Нет, он не истечет кровью, он справится. Он сильный. Но когда рана затянется, оставив на память о себе лишь фантомные боли – сможет ли он встать в полный рост, идти вперед как прежде?..Я знаю, что не могу быть для него не то что полноценной опорой – даже подпоркой, грубо сколоченным костылем. И вряд ли когда-нибудь смогу. Слишком велика цена расплаты за преступление, которого я не совершал. Но я попытаюсь. Потому что только здесь, по эту сторону навеки застывшей зеркальной глади еще есть шанс что-то изменить.