Нелюбовь

Глубокая, темная ночь. Сонное марево, неторопливо плывущее над землями обоих миров. Тишина, нарушаемая лишь резкими выдохами и дробным перестуком шагов. Выпад, блок. Еще один выпад, уход пируэтом из-под воображаемого клинка противника и завершающий удар. Так меня учили когда-то. И теперь я повторяю вызубренные, въевшиеся в плоть и кровь движения, повторяю снова и снова, чтобы поддержать хоть какую-то связь с собой прежним. Чтобы не раствориться в безумном, чуждом потоке времен, не исчезнуть однажды незаметно для себя самого. Катана глухо звякает о мраморный пол, я поднимаюсь по ступеням и, почти не глядя, падаю на бархатное сиденье трона. Пожалуй, на сегодня я добился нужной степени изнеможения. А значит, можно будет снова провалиться в сон без сновидений, не заботясь о том, где и в каком виде находится мое бренное тело. За все это время я ни разу не поднимался в собственную спальню, ночуя где придется. Так проще. Конечно, давно надо бы приказать поменять в той комнате все — кровать, обивку на стенах, портьеры. Но во-первых, не поможет, а во-вторых — нет сил. Совсем нет. Ни на что. Он приближается очень тихо, но я чувствую его присутствие. Во время тренировки он стоял в темноте под одной из арок и молча наблюдал. Для меня это было так же очевидно, как если бы он при этом вопил во всю глотку и размахивал сигнальным фонарем. А мне-то что? Пусть смотрит. Главное, чтобы без лишнего шума. И он не шумит. Он обходит трон с левой стороны и усаживается на пол у моих ног. Дичится, глядит волчонком. Глупый маленький король считает, что я его ненавижу. А это не так. Во мне не осталось ни ненависти, ни жажды мести, ни почти даже любви. Только чудовищная пустота, день за днем разрастающаяся внутри. Когда-нибудь она поглотит меня целиком. И тогда, наверное, всем станет лучше. Пока что весь дворец ходит со скорбными минами и разговаривает вполголоса в моем присутствии, словно в доме покойник. — Акира-кун, — неожиданно для себя произношу я вслух, и мой ночной собеседник вздрагивает, — ты тоже считаешь, что я умираю? Когда-то я забавлялся тем, что ставил его в тупик такими внезапными вопросами. Теперь мне абсолютно безразлично. Я даже жалею, что сказал это. Сейчас ведь начнутся утешения, увещевания: «Нет, Широгане, ты должен жить, не замыкайся в себе, посмотри вокруг, жизнь прекрасна»… и так далее, и тому подобное. Похоже, никто из дворцовой свиты не верит в то, что говорит, но все равно от сопливых причитаний никуда не деться. А Акира молчит. Только что-то странное, жесткое появляется в его лице. Он приподнимается, держась за подлокотник трона. Не отрываясь, глядит мне в глаза и одной рукой распускает застежки своего плаща. Касается моего колена. Подается вперед, предлагая мне… себя. Глупый мальчишка! Черт знает что взбрело ему в голову! Он полагает, что может возместить потерю, превратившую мою жизнь в бессмысленную смену дня и ночи? Он правда считает, что может заменить… А, не все ли равно, что он там считает? Я чувствую жар его тела сквозь многослойные одежды. Его глаза лихорадочно блестят, он полон решимости. Скоро он об этом пожалеет, но мне все равно. Я наклоняюсь к его лицу, провожу кончиками пальцев по щеке, качаю головой. Он — пустое место. Всего лишь часть антуража этого сумасшедшего нового мира. Мира, который смеет жить, петь, встречать закаты и восходы, радоваться, любить, смотреть с надеждой в будущее… и все это без того единственного, великолепного, лучезарного средоточия мудрости и света, имя которому — Рюуко. — Я не люблю тебя, Акира-кун, — выдыхаю я ему в лицо. Он кладет руки мне на плечи, отвечает с почти пугающей серьезностью: — Я тебя тоже, — и сам прижимается сухими горячими губами к моим губам.