Нелюбовь

Сколько дней прошло с той памятной ночи? Сколько месяцев, лет? Не считал, не знаю. Но помню все так ясно, как будто это было вчера. Мы как-то пропустили момент, когда мои руки скользнули вдоль твоей спины, а ты навис надо мной, опираясь коленом о сиденье трона. Мы целовались — жарко, жадно, задыхаясь, впиваясь пальцами в одежду и волосы друг друга, размыкая губы лишь для того, чтобы в очередной раз скороговоркой прошептать: «Я не люблю тебя» — «Я тоже». Как гортанная песнь шамана, как заклинание, дающее свободу от прошлого, настоящего и будущего. И от себя самого. — Я не люблю тебя, нет, нет, нет… — Я тоже не люблю тебя, Широгане. Я тоже. И я был уже наполовину раздет, и ты сгреб меня в охапку, потащил прочь из тронного зала. За нами поволочилась какая-то тряпка — то ли из моего, то ли из твоего королевского облачения, мы наступили на нее, чуть не рухнули со ступенек. Я захохотал и не мог остановиться, а ты зажимал мне рот ладонью, ругаясь и бормоча что-то о дворцовых обитателях, которых я перебужу всех до единого. Я укусил тебя за руку. Ты замер на секунду, поднеся к глазам кровоточащую ладонь. У тебя было очень занятное выражение лица: будто сейчас то ли бросишься на колени и попросишь прощения за всю эту дурацкую затею, то ли замахнешься и влепишь мне оплеуху покрепче. Я любовался им несколько мгновений, а после потянулся за новым поцелуем. *** — Я не люблю тебя, Акира-кун! — почти выкрикнул ты, падая спиной вперед на мягкие перины. Серебряные волосы разметались по черному покрывалу, змеясь, словно шевелюра мифической Горгоны. Жутковато и очень красиво. Ты хотел знать, считаю ли я тебя умирающим? Нет, Широгане, не считаю. Умирающие не стонут так сладко, не выгибаются навстречу объятьям, не царапают спину до крови. Не путаются в покрывалах, пытаясь выпростать руку, не держат мое лицо в ладонях так, будто это — величайшее сокровище на планете. Я тоже не люблю тебя, моя несчастная, полубезумная Тень, моя странная судьба. Я лишь желаю тебя, желаю страстно и безудержно, до боли в паху, до судорог в кончиках пальцев. И это прекрасно. Потому что любовь — та самая, истинная, великая, о которой пишут романы и снимают кино, о которой рассуждают все кому не лень — просто мутное кривое зеркало. Или даже тысячи зеркал. В них мы видим мир не таким, какой он есть на самом деле, своего партнера — совершенно не таким, а уж наше собственное отражение меняется с каждым шагом, заставляя терзаться напрасными тревогами или тешиться несбыточными ожиданиями. Лабиринт зеркал встает между людьми и невероятно усложняет все, что должно быть простым и понятным. В тот момент, лаская тебя среди вороха скомканных одежд и сбитых простыней, я не думал о таких запутанных вещах. Я лишь чувствовал, что есть что-то, необходимое каждому: и королю, и любому обитателю обоих миров. И дарил тебе это «что-то», непонятное и неизъяснимое, но нужное, как глоток воздуха утопающему. Жаркая близость тел, шальные блуждающие улыбки, горящие глаза, невнятные восклицания, острые белые зубы, закусившие нижнюю губу, ритмичные вздохи и безграничное, упоительное растворение друг в друге… *** Я проснулся от яркого солнечного света, бьюшего в глаза. Ты стоял у противоположной стены, уже при полном параде, а позади колыхались распахнутые тобой портьеры. — Поднимайся и приводи себя в порядок, — распорядился ты будничным тоном. — Уже почти полдень, через два часа Общий Совет. Дела не ждут. Жмурясь и прикрывая глаза рукой, я попытался сесть и уже открыл рот, чтобы выразить возмущение: этот негодяй, юнец, без году неделя правитель, будет мне указывать? Но тут же скривился от неожиданной боли и опомнился. Да уж, если перечесть все, что этот негодяй проделал со мной за ночь, такого рода притязания будут выглядеть просто глупо. Я хрипло засмеялся и встал, закутавшись в простыню на манер древнегреческого гиматия. Подошел к тебе. Поймал твою руку — ту самую, пораненную накануне, — и поднес к губам. Ты взглянул на меня ошалело. Пожал плечами и быстро вышел из комнаты. Так повелось с той поры. Ты положил конец моим ночным бдениям, объявив, что больше не позволишь мне дремать в креслах, и теперь каждую ночь забираешь меня в свою спальню. То затаскиваешь волоком, как в первый раз, то вносишь на руках, то конвоируешь, идя по коридору в десяти шагах позади, усмехаясь под взглядами ничего не подозревающей прислуги. Да, большинство из них — за исключением тех, кто имеет персональный доступ в наши комнаты, — до сих пор ни о чем не знает. Мы не держимся за руки прилюдно, не щебечем в беседке. Мы не любим друг друга. Мы просто спим вместе — и меня это более чем устраивает. В твоей постели, после бурных ласк и нежных объятий я всегда засыпаю крепко и просыпаюсь полным сил. А недавно я увидел сон. Так, ерунда какая-то, птички-бабочки. Ничего общего с поражавшими своей реальностью кошмарами, моими единственными ночными спутниками с давних времен. В моей спальне все покрылось пылью в палец толщиной. Я проверял на днях. Не велел там ничего трогать — зачем? Во дворце достаточно комнат для того, чтобы одну из них запереть на ключ и никогда больше там не появляться. А сейчас ты сидишь на кровати за моей спиной и заплетаешь мне косу. Тебе нравится, когда я выгляжу как в день нашей первой встречи. Я не возражаю: так даже удобнее заниматься тем, ради чего я сюда прихожу. В ожидании конца процедуры я листаю книжку — дурацкий сентиментальный роман в плохоньком переплете, от нечего делать прихваченный во время очередного визита в мир Света. «Она любила его, а он разбил ей сердце…» и прочая пустопорожняя чепуха. — Акира-кун? — М-м? — Что ты думаешь о любви? Ты коротко фыркаешь, еще не зная, кроется ли подвох в моем вопросе. Но я оборачиваюсь, и ты опускаешь руки, в которых все еще лежат ровные пряди моих волос. Смотришь мне в глаза, немного медлишь, но произносишь твердо: — Я никогда не полюблю. Мне не нужно другого ответа. Я поворачиваюсь всем корпусом, утыкаюсь лбом в твое плечо и шепчу, улыбаясь: — Я тоже, Акира-кун. Я тоже.