Проклятие Друэллы

Снежинки залепили стекла и постепенно таяли. Волшебник согревал окна чарами, в мыслях исступленно ворча, что приходится растрачивать свое мастерство на такие безделицы. Вот бы сейчас, как 20 лет назад, рассекать холодный воздух подолом чёрной мантии и мчаться навстречу приключениям, опасности, риску. В компании одного только друга и завывающего ветра. В час полночный. В час нетопыря. Ветер на задворках лондонских улиц. Ветер в голове. Славное было время. Дикое и опасное. Но кого он обманывает? Разве, представься такая возможность, он бы сорвался с места? Нет, теперь его так просто не сдвинешь. И друга больше нет. И всё, что ему нравится в этих воспоминаниях — это предаваться им. Он наливал себе очередную порцию биттера. Напиток плеснулся в бокал, ударяясь о стенки тонкого хрусталя изящнейшей гоблинской работы. О стены огромной гостиной плеск ударился в звенящей пустоте. Единственный звук, который можно было услышать в этом сонном царстве, освещенном тусклым светом пламени, что танцевало на свечах в готических канделябрах. Здесь, на дорогой оттоманке с обивкой из мягкого чёрного бархата, который день, который месяц упивался своим отчаянием и щемящей безвыходностью король безделья. Полгода он не разговаривал с женой, не говоря уже о какой-то близости, духовной или физической. Нет, она не отказывала ему. Он сам не подходил к ней. Не осмеливался. Такой уж он был. Этот скользкий тип, уползший на задворки своих мыслей, лелея израненное самолюбие, не пытаясь отыскать утраченное достоинство. Плеск спиртного о чистый хрусталь в звенящей пустоте гостиной вот уж с полгода был излюбленной мелодией Люциуса Малфоя. Впрочем, и хрусталь не был так уж чист, хотя то же самое можно было сказать и о том, чьи руки так любовно касались его каждый день. Да, у них, конечно, остались слуги, но он не подпускал их к себе. Люциус Малфой и сам бы себе удивился, если бы не утратил эту способность почти подчистую за месяцы в Азкабане, за месяцы, что правил его поместьем узурпировавший его Тёмный Лорд. Раньше он и шагу не мог ступить без прислуги — кроме особо ответственных и тёмных своих вылазок — ему всё подавали и подносили на блюдечках с серебристой каемочкой. Теперь же ему хотелось быть совсем одному. Он словно видел в глазах слуг свидетельство своего падения. Конечно, они бы никогда не сказали, но он чувствовал, что он опустился уже настолько, что не способен даже повелевать. Как будто у него нет на это прав. «Ты? Ты не имеешь никакого авторитета больше! Даже в собственном доме! У тебя даже палочки нет», — мелькали фоном выкрики сестры жены — Беллатрисы Лестрейндж. Он никогда не мог быть таким же сильным, как она. Или таким же безумным. Даром, что она женщина. Да, он был слабее женщины. Он сжал бокал. Сделал глоток. Она права. Да, он приобрел новую палочку — для него это плевое дело. Но та, малфоевская, из вяза, символа чистой крови, с сердечной жилой дракона, та, что передавалась из поколения в поколение от отца к сыну — её упустил он. Он должен был передать её Драко. Драко его ненавидит. Сначала он потерял жену. Да, она, конечно, взяла его за руку тогда, когда Волдеморт велел отдать ему свою палочку — наверное, она сделала это из жалости. Конечно, она любила его до сих пор в какой-то мере… Но только она любила того Люциуса, прежнего. А его теперь нет. Он стал призраком самого себя. Затем он потерял и сына. Когда Драко сбежал, Волдеморт пытал их. Его, Нарциссу и Беллу. Нет, он не винил его. Убежать из этого кошмара было самым разумным. Если бы он мог, если бы ему хватило смелости, он сам велел бы ему бежать… Изувеченный пытками, Люциус думал только о Драко. Ему было уже всё равно, кто победит, какой будет режим, будет ли также цениться его чистая кровь — на всё стало наплевать. Он даже не задавался такими вопросами. Значение имело только, жив ли он. Его мальчик. На плечи которого свалилось его бремя, наказание за отцовские ошибки. Он позвал его. Но Драко не пошёл. Он пошёл к Нарциссе. Это понятно. Главное, что он живой. Он попытался обнять его за плечо — нет, даже не обнять — просто прикоснуться. Но Драко даже не взглянул на него. Когда стало ясно, что Поттер жив, большинство пожирателей попыталось улизнуть. Люциус стал осматриваться и увидел, что Нарцисса с Драко уже далеко. Они уходят. Нарцисса даже не оглядывалась. Он не мог её винить. После того, как они прибыли в мэнор, в разрушенный, грязный и пыльный, осквернённый мэнор, они больше почти не разговаривали. Только сухие кивки и обрывки обыденных фраз. Он бы не удивился, если бы Нарцисса и вовсе вышвырнула его из дома. Они наняли сквибов, чтобы они занялись уборкой. Они заплатили им за это большие деньги. Также, как и за молчание об увиденном: трупы, кости, разрушенная от непростительных мебель. Но деньги не имели значения. Их по-прежнему было в достатке. Люциус вышел во двор и увидел там уцелевшего белого павлина. Грязного, исхудалого, кое-где не хватало перьев. Он был похож на огромную пыльную курицу с облезлым хвостом. Гротескная и издевательская фигура, вызвавшая жалкую ассоциацию с самим собой. Это было бы даже смешно, если бы не было так тягостно. «И как ты себя терпишь, Люциус?» — вспомнил он вкрадчивый шипящий голос Тёмного Лорда. Люциус в душе был благодарен Поттеру, что избавил их от этой заразы. Тем временем, где-то внизу, перед входом в поместье замерла фигура в длинном чёрном плаще с капюшоном, опущенным на глаза. Сверкнула молния. Как странно в это время года. Тем более странно для Англии. В дверь постучали. Впервые за много месяцев. — Войдите, — сказал Люциус охрипшим от долгого молчания голосом. — Милорд, — в зал вошла служанка, — к вам посетитель, — сказала она, учтиво поклонившись. Люциус на миг застыл. На всякий случай, он положил руку на свою новую палочку. — Ты уверена? — Сказали, что хотят видеть господина Малфоя. Люциус выпрямился на оттоманке. — Пусть войдёт. Служанка удалилась. В комнату вошла фигура в чёрном плаще. На паркет стекала вода. Комната озарилась новой вспышкой молнии. Как странно в это время. Девушка откинула капюшон. — Мисс Грейнджер, — сказал он шёлковым голосом. Уставшие губы приняли подобие улыбки.