Дочь Преисподней

Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу. О’Генри

      Улицы Москвы в этот октябрь шумели точно так же, как и во все предыдущие октябри. Осень выдалась поздняя, и листья только начинали потихоньку желтеть. Мне они напоминали пожары, взрыв, огонь. Такие, как будто загорается мотоцикл или любая другая машина. Возможно, у меня даже были причины с некоторых пор ненавидеть октябри, а один из них — в особенности.        — Ненавижу долбаный день! — я бросила на пол любимую кожаную сумку-почтальонку и обессиленно плюхнулась на кровать. Жить так и дальше было решительно невозможно.        Если эту квартиру я могу считать своим домом, то я ненавижу оставаться дома одна. Стены начинают давить, вызывая приступ паники и очередную истерику. Также я ненавижу, когда дома кто-то есть, на самом деле это ужасно раздражает, потому что если дома кто-то есть, то это точно не папа, он постоянно в командировках. А если не папа, то значит его очередная жена, Лариса, чаще именуемая Лялей, старательно пытается меня воспитывать. Нет, был еще младший брат, тринадцатилетний Пашка, но он и сам редко бывал дома, взяв пример с меня.       Нет, я определенно никогда не любила это место. Всё здесь с самого начала было каким-то до невозможности чужим. Но самым чужим в этой квартире, несомненно, была я. Иногда даже казалось кощунством, что в такую дорогую квартиру с шикарным ремонтом заходит такая… я. Мои бесконечные цепи, ремни, заклепки, рваные джинсы и футболки, видавшие виды кеды — всё это казалось здесь лишним и неуместным, впрочем, как и я сама. Картина обычно дополнялась копной вечно спутанных черных волос и звуками метала в наушниках.       Возможно, поэтому я так часто ночевала не дома — я просто не подходила для него, как и он для меня. Мы с этой квартирой просто были друг для друга чужими. В принципе, я чувствовала себя лишней практически везде, кроме как на мотоцикле. Железные кони были моей страстью, моей слабостью, — да они вообще были для меня всем. Я как раз собиралась уехать сегодня, навсегда уехать, чтобы не мучаться здесь больше. Нервы были на пределе: бросив в рюкзак пару футболок на смену, я неожиданно обнаружила в своей комнате старый фотоальбом, появившийся однажды семнадцать лет назад. И черт дернул меня пересматривать эти фотографии, которые напоминали о самых разных моментах, которые вернуть было уже невозможно. Если бы не этот дурацкий альбом, я бы уехала и продолжила точно так же невыносимо существовать в другом месте, а потом бы, наверное, всё закончилось, но, насмотревшись старых полных счастья фотографий, я решила закончить всё прямо сейчас.       Кажется, я была рождена мазохистом, потому что даже не стала набирать ванну. Хотелось умирать долго и больно, чтобы физическая боль хотя бы сейчас стала сильнее душевной. Я должна была умереть еще два года назад, но выжила за счет других. Я как-то жила эти два года, кормила себя заверениями, что те смерти были не напрасными, что я должна перешагнуть через это и идти дальше, просто идти дальше. Как же я ошибалась всё это время: я еще тогда должна была умереть.       Если бы раньше мне сказали, что я, Маргарита Бестужева, в семнадцать лет буду с ровной, спокойной улыбкой вскрывать себе вены, сидя на полу в кухне, — я бы назвала этого человека сумасшедшим, хотя, наверное, единственная сумасшедшая здесь — это я. Всё еще улыбаясь, я смотрела, как темная кровь вытекает из разрезов, заливая весь пол. Где-то в другой комнате в колонках гремела Metallica, а мое сознание незаметно улетучивалось. Кровь была последним, что я увидела, прежде чем закрыть глаза и упасть в пустоту.

***

      Я не помнила, чтобы открывала глаза или поднималась на ноги, но очнулась я именно так. Вокруг была непонятная серая пустота, не было ни стен, ни потолка, ни пола — только пустота и серый дым, который, как ни странно, вовсе не имел характерного запаха. Пахло бензином, едким дешевым алкоголем и сигаретами, но ни в коем случае не дымом.       Вряд ли такое место могло существовать на самом деле, поэтому я быстро решила, что потеряла сознание и сейчас вижу очередные дикие сны, как это обычно у меня бывает в отключке. Я обещала себе не пить так много, но ведь сегодня я и не пила ничего, кроме воды из-под крана в школьном туалете, хотя она как раз напоминала на вкус какую-то ядреную химическую смесь. Для сна происходящее было слишком реалистичным: во сне невозможно так хорошо контролировать себя, тем более, что там я обычно вижу себя со стороны, а сейчас творится что-то невообразимое.       Неожиданно захотелось проснуться и дорезать вены так, чтобы окончательно умереть: мне было совсем не в прикол ошиваться в собственной беспробудно больной голове. Это казалось нереальным, потому что я не знала, что надо делать, чтобы проснуться, — обычно я просыпаться не хотела, да и обычно я не ощущала свои сны настолько настоящими. Логично было бы найти выход, но для начала я даже не знала, где был вход. Настолько абсурдно, что даже смешно: застрять в собственном сне и не иметь возможности хотя бы раз в жизни нормально умереть, без всяких лаж и непонятных видений. Да уж, кажется, я действительно полная неудачница. Лучше уж было сигануть с крыши.       Поняв безвыходность своего положения, я стала просто идти вперед, потому что оставаться на месте было совсем уж глупо. Я, конечно, не знала, куда идти, но какая разница, если всё равно приду куда-то? Я действительно оказалась права: далеко впереди замаячил темный прямоугольник двери. Бросившись к ней со всех ног, я даже не успела задуматься, как можно идти по пустоте, шагая непонятно по какой поверхности, если там вообще была какая-то поверхность.       Сон переставал быть смешным.       Резко выдохнув, я дернула дверь на себя. Она оказалась незапертой, и моим глазам предстало помещение, странным образом напоминающее школьный кабинет, но словно в тюрьме или каком-нибудь заброшенном месте. Достаточно унылые, мрачноватого вида серые, будто подвальные, стены, серые же парты, стулья, пол. Окон не было, ни одной лампы тоже, поэтому источник тусклого света я определить не смогла, да и быстро про него забыла: мало ли, что творится на задворках моего подсознания. Осмотревшись еще один раз, я присвистнула. Должно быть, здесь были собраны все пятьдесят оттенков.       Учеников и учителя я заметила не сразу. Школа могла сниться мне только в самых кошмарных снах, а страшные сны я не очень-то любила. Захотелось развернуться и уйти, но любопытство взяло верх, и я, затупив, так и продолжила стоять в дверном проеме. Положение складывалось бы откровенно дурацкое, если бы меня здесь вообще хоть кто-нибудь замечал, но на меня не обратили ни малейшего внимания. Быть невидимкой не очень интересно, и я бы обязательно стала истерить, если бы очень кстати моя невидимость не помогла мне избежать неловких ситуаций.       Я медленно сделала несколько шагов по классу. И когда меня волновало мнение окружающих, тем более в моем же сне? Раз это происходит у меня в голове, то и действуют тут все только по моим правилам, верно?        — Маргарита Бестужева? — от неожиданности я даже подпрыгнула. Ученики стали оборачиваться, а женщина — похоже, учительница, — лениво пролистала какой-то блокнот. — Да, всё верно, Маргарита Бестужева, дата смерти — одиннадцатое октября две тысячи семнадцатого года, — оказалось, меня всё-таки видят, и… что, простите? Я всё-таки умерла или мне это сейчас только снится? Нет, конечно снится: если бы я умерла, то уже бы не могла ни мыслить, ни чувствовать, как сейчас, а прикушенный от удивления язык я вполне себе ощутила.       Скептически выгнув левую бровь, я спросила:        — А вы, собственно, кто такая и что вы делаете в моем сне? — если бы я видела сейчас себя со стороны, то, наверное, задохнулась бы от смеха. Только я могу наехать на какую-то левую тетку за то, что она фигурирует в моей обморочной галлюцинации.       Надо признаться, «тетка» была на вид не старше тридцати и имела достаточно приятную внешность. Она расхохоталась, заметив, что это вовсе не сон.        — Но как? — происходящее было за гранью моего понимания, поэтому более содержательного вопроса я из себя выдавить не смогла. Надо срочно проснуться и нормально, без происшествий, умереть. На пытку внутри собственной черепной коробки я не подписывалась.        — Садись, расскажу, — учительница расплылась в елейной улыбке. — И не смей перебивать, меня это раздражает.        Все люди рано или поздно умирают. После смерти происходит стандартный процесс, где взвешиваются все добрые и злые дела человека, а потом его душу направляют в Рай или Ад. Если всего примерно поровну, и выбор сделать сложно, что происходит довольно часто, то с души стирают всю память и через девять дней направляют в новое тело, таким образом души живут на земле и по несколько веков.       Самоубийцам предоставляется выбор. Человеческая психология — странная штука: люди настолько живучие существа, что найдут лазейку даже в совершенно непролазном дерьме, поэтому особенно странны те, кто сознательно лишает себя жизни. Итак, у самоубийц после смерти есть еще один выбор: стать демоном либо ангелом или же гореть в мучениях до конца времен. Ангелам необходимо сделать что-то настолько светлое, что могло бы искупить такое преступление, как смерть от своей же руки, для демонов условия несколько иные.        От такой вопиющей несправедливости я даже подавилась яблоком, которым меня любезно угостила непонятная женщина.        — Но почему? Разве ангелы не должны быть абсолютно чистыми?        — Ну-ну, не удивляйся так, среди них встречаются и забавные ребята, — она неопределенно махнула рукой. — А вообще наверху считают, что любая душа может заслужить прощение. Первым, кто вошел в Ад, был апостол, а первым, кто вошел в Рай, был разбойник, — с горечью отметила женщина. — Конечно, многие становятся пушечным мясом в небесной иерархии. У демонов даже проще, если честно.        — Подождите, подождите. Мне теперь еще и выбирать? — в голове никак не укладывалось происходящее. Радовало только то, что я, наверное, проснусь, если сделаю выбор, поэтому я решила подыграть.       Моя собеседница расхохоталась.        — Дожить свою человеческую жизнь было бы гораздо легче, да? — она сверкнула глазами. — Ну, ангелом ты всё равно стать не можешь, и именно поэтому ты здесь.       Я бы с радостью сгорела к херам, но раз это сон, то, думаю, можно выбрать абсолютно любое? Помедлив, я ответила:       — Хорошо, я стану демоном, — в конце концов, если выбрать вечные страдания, то будет честнее, но так я и вовсе могу не проснуться.       В следующее мгновение я действительно обнаружила себя дома, в луже крови. С облегчением взяла нож, чтобы наконец покончить с этим, но, к своему честному удивлению, вдруг заметила, что обе руки у меня целые. Ни на одной из них просто не было порезов, но я готова была поклясться, что еще совсем недавно мои запястья были похожи на кровавое месиво. Жить всё еще не захотелось, и если мой мозг с помощью безумного осознанного сна пытался вернуть меня к жизни, то он облажался. Вздохнув, что придется начинать всё сначала, я вновь полоснула ножом по предплечью.       Кровь выступила лишь на несколько секунд, а я ошарашенно наблюдала, как рана стягивается и заживает прямо на глазах. За спиной послышался заливистый смех.        — А ты мне нравишься, девочка. Многие после такого переосмысливают жизнь и стараются забыть о своей попытке свести счеты с самим собой, а потом сильно удивяются, когда из Преисподней приходят снова, — она склонила голову набок, словно изучая. — Ты же вновь решила умереть. Похвально, только ты уже бессмертна. Тебя может убить только ангел либо другой демон.       Я сидела, как дура, на полу и мысленно пыталась выяснить, есть ли у меня знакомые психиатры. Меньше всего мне хотелось сейчас страдать шизофренией, но моего мнения, видимо, никто и не спрашивал. Тем временем женщина — а это была та самая женщина из сна — продолжила:        — Нет, глупая, это не шизофрения. Это то, к чему самоубийцы, наверное, готовы меньше всего. Самое страшное наказание для тех, кто мечтает умереть, — вечная жизнь, но через пару десятков, а может и сотен, лет ты привыкнешь, все привыкают, — в этот раз ее смех показался мне зловещим и даже каким-то дьявольским. — Это был не сон, и ты сама несколько минут назад согласилась стать демоном, а предложенное яблоко сгрызла и того раньше. Решение обмену и возврату не подлежит, не старайся. Нельзя умереть дважды.        — То, что мертво, умереть не может? — пробурчала я, впрочем, этого уже никто не услышал.       Я без сил откинулась на пол, обдумывая происходящее. Даже если это не шизофрения, то что тогда? Мне было лень еще о чем-то думать, мне было уже всё равно. Я прикрыла глаза, до боли в костяшках сдавливая так и оставшийся в ладони яблочный огрызок: единственное доказательство, что всё произошло взаправду. Надо было нанять себе киллера, чтобы моя смерть не считалась самоубийством, а еще была быстрой, безболезненной и без всяких глюков.        — Ну и что теперь? — прокричала я в серую пустоту. Вокруг меня уже вырисовывались очертания знакомого школьного кабинета. Да за что?        — Да не за что, — игриво улыбнулась женщина. — Теперь готова дослушать? — в ответ я лишь обреченно кивнула, лишь бы поскорее отцепились. — Тогда запоминай, — она начала рассказ.       Демоны делятся на высших и рядовых. Есть еще падшие, они когда-то были ангелами, но провинились и были сброшены сюда. Рядовые — это, как правило, самоубийцы, а высшие демоны уже рождены такими, они никогда и не были людьми, но умеют ими притворяться, если захотят. Ты можешь по-прежнему выглядеть и вести себя, как человек, — в этом обличье даже другие демоны не могут узнать друг друга, разве что внешне, если они не используют чужое тело. Тебе это не грозит, рядовые не могут вселяться в людей.       Можно полностью перевоплощаться в демона, тут есть много отличий помимо силы: крылья, хвост, у некоторых появляются симпатичные рожки. Тебя не видят люди, разве что ты сама захочешь показаться им на глаза.       Только сейчас я заметила, что у говорившей со мной действительно были крылья неясного цвета, который я даже не смогла сравнить ни с каким другим. Маленькие красные рога едва выглядывали из-под роскошных русых кудрей, а хвост, мысленно выматерившись, я даже не пыталась рассмотреть. Силясь переварить вылившийся на меня поток информации, я вернулась в начало:        — Просто скажи: зачем? Зачем вообще миру столько демонов и ангелов, ведь число самоубийц растет с каждым днем?       Женщина рассмеялась.        — И если ангелы стали бы говорить тебе про второй шанс, исправление ошибок и спасение души, то я отвечу честно, хотя и у нас, и у них одно и то же. Рядовые демоны, как, впрочем, и ангелы — расходный материал. Их много появляется здесь, но не меньше их умирает. Кто-то по своей же глупости не доживает до конца обучения, остальные погибают в бесконечных войнах или в стычках друг с другом. По-хорошему, у каждого человека должны быть свои хранители, но демографическая ситуация в мире ужасает, а приток новых демонов, как и ангелов, становится всё меньше и меньше. К слову, я соврала, сказав, что абсолютно все самоубийцы попадают на отбор: слабые души сразу отправляются на вечные муки.        — А я?        — А у тебя сильная.        — Хорошо. То есть, пока я еще учусь, я могу умереть из-за несчастного случая? — спросила я, возвращая тему разговора в прежнее русло.        — Даже не надейся, — процедила женщина. — Еще в процессе, пока ты только раскрываешь свои способности, у тебя будут разные задания. Тебе выгодно пока что не признаваться, что ты умерла, это поможет с некоторыми миссиями. Но лет через десять, когда станет слишком заметно, что с возрастом ты не стареешь, придется исчезнуть из мира людей. Где-то через полвека сможешь вернуться, если сильно захочется.       — Можно еще один вопрос? — поинтересовалась я. Получив одобрение, я продолжила: — Вот Бога же часто называют всевышний. Он на небе, выше всех, это вроде бы понятно. А Сатана по такой же логике находится под землей, внизу, так как его звать? Всенижний, что ли?       Уже через секунду класс сотрясался от взрывов хохота: ученики никуда не расходились и внимательно наблюдали за происходящей клоунадой. Мой вопрос остался бы без ответа, но женщина — всё-таки учительница — нашла в себе силы быстро успокоиться.        — Можешь звать его Сатана, Князь Тьмы, вот про Князя Тьмы он особенно любит. Только аккуратнее с выражениями, не все здесь такие добрые, как я.        — Тебя хотя бы как зовут? — спрашиваю чисто из вежливости. Не было ни малейшего желания с кем-либо заводить знакомства.        — Жанна.        — Жанна из тех королев, что любят роскошь и ночь, — пропела я.        — Что? — Жанна, видимо, никогда раньше не слышала этих строчек. Неожиданно мне стало легко: хорошая песня почти всегда могла расставить всё по своим местам. — Держи, твое первое задание. В один день с тобой с жизнью покончила шестнадцатилетняя девушка по имени Анастасия. Похоже, она собирается стать ангелом, и твоя задача — сделать так, чтобы она примкнула к нам.        — Настя, значит. Но ведь свое решение уже нельзя изменить?        — Я пошутила, детка, есть еще сорок дней, прежде чем будет необходимо дать окончательный ответ. Ну, чего ты загрустила? — Жанна потрепала меня по щеке. Я резко убрала ее руку.        — Не люблю, когда мне врут, и тебе тоже не советую. Ищи других дураков.       Развернувшись, я собралась уходить, неважно куда, лишь бы подальше от этой… Додумать я не успела, потому что настырная Жанна вновь преградила мне путь.        — Ну я же демон, милая. Я по-другому не могу, — объясняет она с игривой улыбкой. — Ты всё равно уже сделала выбор, и обратно нельзя, — черт, а ведь и правда. Даже если вернуться назад во времени, я бы всё равно стала демоном.        — Что, если я не стану выполнять задание? Просто не захочу?        — Ты всё равно вернешься к истокам.

***

       — Еще во-о-он там кровь, посмотри, — Жанна лениво указала длинным красным ногтем в дальний угол, где незамедлительно растеклась темно-красная лужица. Не скрывая раздражения, я отшвырнула тряпку в сторону.        — Может хватит уже, а?        — Ладно, ты права, тебе уже и правда достаточно. Всё равно эту кровь видим только мы с тобой, для живых она незаметна, — ловко увернувшись от запущеной мной тряпки, Жанна вновь удобно уселась на подоконник и продолжила: — Наша Настя едет в «Зубренок», это круглогодичный детский лагерь. Не смотри на меня так, вы едете на отдых, а не на зону! Да, ты тоже туда поедешь, прямо сегодня: очень удачно совпало, что в один день решили покончить с собой две школьницы, правда? — с издевательскими нотками спросила она, не предполагая ответ. — Времени у тебя предостаточно: три недели, а чтобы ты не натворила лишнего, за тобой будет приглядывать Мефистофель.        — Жанна, скажи, зачем долбить мне мозг, если этот твой Метамфетамин может за пару часов разрешить всю проблему? Как я вообще найду эту Настю, шетнадцатилетних Насть, я думаю, в том лагере хватает! — внутри закипала злость. — Или мне к каждой подходить и спрашивать, не она ли случаем на днях вешалась или сигала с крыши?        — Мефистофель, Марго, его зовут Мефистофель. Запомни его имя, думаю, оно тебе еще пригодится, когда будешь просить прощения за проваленную миссию. А сейчас тебе сообщили более, чем достаточно, — жестким холодным тоном демоница прервала мою гневную тираду.        — Слушай, вот только не надо мне угрожать, — я махнула рукой, собираясь продолжить свой монолог, но вдруг резко остановилась.       На левом запястье, прямо на месте пореза, у меня красовалась татуировка в виде надписи на латыни: Mors solum initium est. Да уж, в моем случае смерть — это действительно только начало. Я не планировала новую татуировку сейчас, да и вряд ли бы захотела именно такую. Ладно, кому я вру, час назад я планировала только умереть.        — И да, Жанна, — крикнула я уже пустому месту, — перестань читать мои мысли, — но Жанна, разумеется, этого не услышала.        — Маргарита, сделай мне кофе! — послышался из прихожей ненавистный голос ненавистной Ляли.       Я лениво поплелась в комнату, проигнорировав «приветствие». Проходя мимо зеркала, совсем спокойно отметила, что глаза поменяли цвет. Вместо привычных карих один из них был черным, другой — ярко-желтым. Видеть себя такой было странно и непривычно, но отражение моего взгляда в зеркале казалось до безумия правильным и даже каким-то родным. Моргнула — цвет сменился на красный. Интересно, я так все цвета радуги соберу? Из праздного интереса тряхнула головой и посмотрела в зеркало еще раз, но радужки были уже абсолютно мои, карие. После сегодняшнего я уже не удивлюсь ничему в этой жизни, даже таким глазам-хамелеонам.       Откуда-то с кухни Ляля продолжала пилить мозг и читать нотации про разбросанные ножи и тряпки. Я всё же выползла попить водички, и, как оказалось, не зря.        — Маргарита, где, черт возьми, твой паспорт? Его хоть не просрала, как всю свою жизнь? — сразу же накинулась Ляля. — Или путевку тебе отец просто так покупал?        — Ну чего ты опять начинаешь, кто ты мне вообще, чтобы так со мной говорить? — огрызнулась я. — Зачем мне паспорт, я же не за границу еду, в конце концов? — под взглядом Ляли я и не заметила, как утверждение плавно перешло в вопрос.        — Ну и дура ты, вся в мамашу. Хоть бы раз книжку почитала, может знала бы хоть что-то, — и это мне говорит человек, который и читать-то вряд ли умеет? Нет уж, спасибо.        — Мать мою не трогай, — сквозь зубы прошипела я.        — Да плевать я на нее хотела, дело не в том. Твой лагерь находится как раз за границей, в Беларуси, поэтому без паспорта ты туда не попадешь. Но не волнуйся, — поспешно добавила она, увидев мое лицо, — Гриша для тебя всегда выбирает только самое-самое, а этот лагерь — один из лучших в Европе.        — Бля… — глубокомысленно протянула я. — А Беларусь — это где? Вроде бы слева от Украины, да? — наблюдая за озадаченным лицом мачехи, всего лет десять назад закончившей школу, я могла только рассмеяться. — Не волнуйся, я и сама знаю, что Беларусь от Украины сверху, — для убедительности я подняла вверх указательный палец. Лариса никогда не обладала хоть мало-мальским интеллектом, и может быть, поэтому к ней так и не прижилось полное имя. Для меня же смеяться над ее умственными способностями было чуть ли не единственной отдушиной, а настроение сразу же взлетало вверх.       Так и не выпив водички, я оставила Лялю на кухне и помчалась собирать чемодан. В принципе, всё необходимое могло уместиться и в рюкзаке, поэтому я решительно вытряхнула на пол содержимое чемодана и начала заново. Нужные вещи действительно влезли, возможно, потому, что я не сильно заморачиваюсь над одеждой, хотя сейчас я не глядя впихнула в рюкзак еще несколько тряпок на всякий случай. На несколько секунд я замерла и запрокинула голову, смотря вверх. С отчего-то довольной улыбкой показав фак потолку, я резко выдохнула и вышла из комнаты.        — Я поехала.        — Стой, Маргарита. Отец просил тебя подвезти, — спохватилась папина жена.       Я вздохнула.        — Да хрен с тобой, Ляль, давай друг друга не насиловать своим присутствием. У меня только рюкзак, доеду сама.       Было бы удивительно, если бы я услышала какой-либо ответ. Забрав с комода свой билет и путевку, я покинула квартиру, а спустя несколько минут уже спускалась в метро.        — Это известный во всем мире лагерь, там всё серьезно, поэтому с поезда тебя встретит сопровождающий. Он отведет тебя к твоему автобусу, на котором ты вместе с остальными доедешь до лагеря.       Появление Жанны вновь заставило меня вздрогнуть. Интересно, она не думает о том, скольких человек сейчас хватит удар при виде хвостатой бабы с огромными крыльями? Хвост, кстати, был изящный и с кисточкой.        — Не волнуйся, они меня не видят. Забыла?        — Жанна, вот ты мне скажи, обязательно так неожиданно вылазить хер пойми откуда? И хватит читать мои мысли, в конце концов! — снова вспыхнула я.       Обернувшись, я поняла, что Жанна опять исчезла. Меня ждали наушники, тоскливая поездка в метро до Белорусского вокзала, банка пива, покупка дешевых сигарет в ларьке, посадка на поезд. Ночная дорога без сна и океан дурацких мыслей. Демон, который мечтает умереть.

***

      Утром поезд остановился в Минске. Даже для этого противно-теплого октября день был неожиданно ясным, и на выходе из поезда я привычно сощурилась, глядя на не по-октябрьски теплое солнце. На какое-то время я даже забыла, зачем я здесь. На минуту даже показалось, что всё сейчас будет как раньше.        — Бестужева, Маргарита? — послышался голос. Еще на секунду задержавшись на подножке, я спрыгнула на платформу, проигнорировав любезно протянутую мне руку.        — Да, это я.        — Приятно познакомиться, я Михаил Павлович, вожатый второго лесного отряда. Забегая вперед, скажу, что ты будешь как раз во втором лесном.       Мне не хотелось отвечать. Утро было слишком тонким, чтобы разбивать его ненужными словами, и я предпочла остаться наедине со своими мыслями: до автобусов идти еще около четверти часа. Вожатый шел быстрее, и, окончательно обогнав меня на лестнице в парке, остался ждать внизу. Я смутно видела его краем глаза, подставляя лицо последним — а может быть, только первым? — октябрьским лучам тепла. Ступенек под ногами я и вовсе не замечала и, как следствие, эпично полетела вниз и поцеловалась бы с асфальтом, если бы сильные руки не подхватили меня всего в нескольких сантиметрах от земли.        — Эй, осторожнее. Маргарита, где же твой мастер?       Я подняла голову и наконец-то рассмотрела вожатого, который сейчас заслонял мне всё солнце. Рыжие волосы в утренних лучах показались огнем, а пронзительно-желтые глаза — такие разве бывают? — казалось, видят меня насквозь. Черты лица, не смазливые, а именно красивые в самом красивом смысле этого слова, заставили меня забыть о том, что меня, в общем-то, мало привлекают парни. Я не могла оторвать взгляд, а рыжий засранец, похоже, привык к этому.        — Пошли, ты мне солнце заслонил вообще-то.        — Сочту за комплимент. И даже не сделаю замечание за неверное обращение к вожатому.

***

       — Жанна, скажи: почему меня после смерти встретила именно ты? Почему не ангел, скажи, Жанна, почему меня встретил демон? С этой Настей ведь вышло не так?        — Всё дело в дорогах, которые мы выбираем.