Дочь Преисподней

      Кажется, в неподвижном молчании проходит целая вечность, миллионы раз подряд разбиваясь вдребезги.       Обретя дар речи, я способна лишь на невнятное:        — Ты?!       Он даже ответить не успевает, как меня захлестывает такая ярость, что хочется уничтожить и его, и заодно всю Преисподнюю к херам собачьим. Я не отдаю себе отчет в том, что делаю, — а может, как раз наоборот? — тело двигается само, как будто всю жизнь ждало именно этого момента. Замахнувшись, метаю в рыжего засранца огненный шар, но им дело не ограничивается: из ладони так и хлещет пламя, и я не хочу его останавливать. Запоздало понимаю, что даже не могу.       Когда огонь иссяк, передо мной лишь горстка пепла на бордовом узорчатом ковре. Я безуспешно пытаюсь восстановить сбившееся, как после долгого бега, дыхание.        — Успокойся, — слышу из-за спины. И снова этот тон, когда неясно: просьба или приказ.       Хочется развернуться и вдарить еще раз, кулаком, чтобы почувствовать хруст чужого носа под своими костяшками. Желание настолько осязаемое, что его невозможно не исполнить, но я не успеваю: он крепко прижимает меня к себе, так, что не могу даже пошевелиться, и получается только гневно сопеть.        — Тише, — повторяет он. Почувствовав, что я перестала вырываться, ослабляет хватку. — Давай поговорим.        — Поговорим? — взрываюсь я и отпрыгиваю на добрый метр подальше. — Ты, засранец, три недели врал мне, — перевожу дыхание, — даже не намекнул, что поблизости апостол, который запросто может нас прикончить, — мне кажется, что я сорвала голос, но на последнюю фразу еще хватает. — И наконец ты бросил меня в гребаном поезде, свалил, даже не попрощавшись!       А теперь точно сорвала. Хочется кричать еще больше, заплакать от нахлынувших эмоций, но я по-прежнему не умею.        — Ты такая красивая, когда злишься, — не то завороженно, не то завораживающе произносит он.        — Больше я на это не куплюсь, — достав из пачки последнюю сигарету, усаживаюсь прямо на стол.       Демон — до сих пор не верится — обреченно вздыхает.        — Помочь не мог, прости, проверка ведь была для тебя, — он закуривает вслед за мной. — А еще я терпеть не могу прощания, поэтому ушел, пока ты спала, — на удивление, он даже не пытается меня загипнотизировать, как это делал обычно. — Мы бы всё равно увиделись на твоей инициации, — добавляет он.       Это всё звучит круто и очень логично, когда знаешь, кто он на самом деле. Я же до того, как переступила порог этого чертова кабинета, была уверена, что он — человек и что мы больше никогда не увидимся.        — Подожди, — слышу вдруг встревоженное, — то есть ты правда не догадывалась, что я и есть Мефистофель?        — Нет! — спрыгиваю со стола и вымещаю злость, пихнув демона в грудь. Тот настолько обескуражен, что даже не сопротивляется. — Если бы я знала, то привела бы Настю к тебе, а не шаталась бы с ней среди ночи невесть куда, — я не собираюсь больше его трогать, но хвост считает иначе и хлестко бьет невыносимого Фалафеля под колени.       Тот падает на пол, но не обращает на это никакого внимания. В свое время я удивляюсь, что же с ним такое, если я, будучи гораздо слабее, смогла его уложить — в прямом смысле, а не в том, что в лагере.       Демон, судя по всему, не прочь поваляться на полу, но всё же нехотя садится, а вот на ноги вставать не спешит. Думает, что если поднимется, то я опять его ударю?        — Даже когда мы…        — Даже тогда, — перебиваю я. Да что ж он всё никак не уймется? Еще и смотрит так загнанно, как будто я сказала, что он приемный.       Хочется вдруг обнять его сильно-сильно и пообещать, что всё будет хорошо.        — Я давал подсказки, но ты их не заметила, — отмечает он с ноткой грусти. — Я тоже старался, между прочим. Думал, что к середине смены ты точно сопоставила их в одно целое, — как будто надеется, что я сейчас скажу, что пошутила, и на самом деле уже давным-давно всё поняла.       А ведь если бы между нами ничего не было, то я могла бы заподозрить. Но в том-то и дело, что было, и за три недели я видела рыжего мерзавца настолько разным, что ни за что бы не поверила, даже если он сказал бы сам. Древние демоны ведь не шутят придурочные шутки, не смеются так заразительно и беззаботно, в их глазах не танцуют задорно-радостные искры. Особенно при взгляде на такую идиотку, как я.        — Почему было просто не сказать? — поежившись от внезапного холода, я тянусь за сигаретой, но вспоминаю, что они закончились.        — И что бы это изменило?       Демон заметил, наверное, что я хочу курить — безумно хочу — и прямо с пола, не вставая даже, бросает в меня пачку, которую я едва успеваю поймать. Его вопрос заставляет задуматься: как бы знание правды повлияло на исход?        — Я бы не рисковала нашими с Настей жизнями, а тебе не пришлось бы срочно нас спасать, — помедлив, объясняю я.       Раскрывать душу о том, что он был моим островком спокойствия, с кем я забывала обо всех демонских проблемах, не хочется. С ним я чувствовала себя самой обычной девчонкой: не то что не демоном — даже не убийцей своих друзей, как будто ничего из того, что было до встречи с ним, никогда не происходило на самом деле. Знай я с самого начала, что наш вожатый — это гребаный Метамфетамин, ни за что бы в жизни на него не посмотрела.       Я ведь не та, с кем бывает долго и счастливо. Он — тоже.       А жить в одном мире, постоянно пересекаться друг с другом по случайности — только раны ковырять.       Так ведь всегда, когда у тебя какой-нибудь порез или ожог, или разбита коленка, то заживать начинает только тогда, когда ты об этом не думаешь. А потом вспоминаешь — и сразу сдираешь корочку, и знаешь, что нельзя, но удержаться никогда не можешь. И потом снова долго заживает, и еще больше болит.       Бабуля всегда говорила, что на мне всё заживает, как на собаке. Если бы я еще не сдирала корочку раз за разом.       Если бы это работало с душой.       Он становится еще задумчивее, чем был, а потом вдруг улыбается, в глазах снова читается насмешливость, и демон что-то говорит о том, что меньше месяца назад мы обе решились на самоубийство, и после такого бояться смерти странно. Я даже не пытаюсь объяснить, что умирать сознательно и быть убитой — совершенно разные вещи. Ладно бы еще в драке, это даже по-геройски как-то звучит, но меня бы просто проткнули мечом или зарезали бы им же, как свинью на убой, потому что драться с апостолами я не умею. Может, я бы и сообразила пошвыряться в него огнем, но тогда я даже не в курсе была, что такое могу.       В любом случае, изначально я пришла к Мефистофелю — да как же привыкнуть теперь — не за этим.        — Забей, — отмахиваюсь от вопроса, который благополучно прослушала. — Есть дело поважнее, — я протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться, но сразу же отдергиваю обратно. Гораздо удобнее смотреть ему в глаза сверху вниз, а не наоборот: так я хотя бы не плыву от одного только взгляда. — Нам нужно помочь Насте.        — Нет, — просто отвечает он, но затем всё же снисходит до объяснения. — Никто не должен вмешиваться в задание. Даже куратор, как я был у тебя, только наблюдает.       Значит, придется самой. Что-то мне подсказывает, что я по неопытности угроблю вообще всё и всех, но лучше так, чем Настя придет к такому же результату в одиночестве.        — Ты одними только наблюдениями не ограничился, — злобно огрызаюсь в ответ, обидно ведь на самом деле, — или у вас есть какой-то список разрешенки?       Если и правда есть, то первым пунктом там точно идет «трахаться с подопечными».       Демон издает нервный смешок.        — Чисто технически я никак на выполнение задачи не повлиял, — и никак не понять, утверждает он или спрашивает.        — Повлиял, — с серьезным видом отвечаю я. — Если бы не ты, то у меня бы всё получилось гораздо раньше.        — Хорошо, — его взгляд становится вдруг донельзя сосредоточенным. — Через две недели поможем ей, если сама не справится.

***

      Мы стоим на крыше какой-то заброшки, и над нами — низкое серое небо, неожиданно тяжелое, как будто вот-вот обрушится. Ветер путает и без того растрепанные волосы, и всматриваться вдаль, чтобы хоть примерно определить местность, до жути неудобно.        — Где мы? — задаю единственный логичный в этой ситуации вопрос.        — В Малорите, где и должна пройти проверка твоей Насти.       Это место, крыша двухэтажки в частности, гораздо больше подходит для уединенных мыслей о вечном, чем для хранения чего-то ценного. Странно, но похожие чувства я испытывала на берегу Нарочи. Тогда же думала о том, что те места слишком прекрасные, чтобы приезжать туда с той целью, что у меня была.       По дороге домой я была уверена, что всё правильно, то, что я никогда больше этого не увижу. Ни Нарочи, ни созвездий на темно-синем небе, проглядывающем сквозь сосновые ветви, ни пронзительно-желтого взгляда вожатого.       Он оказался никаким не вожатым, и стоял сейчас бок о бок со мной, закрывая крылом от ветра, а стена принятия, которую я возводила по кирпичикам, осыпалась к моим ногам, как карточный домик.        — Не очень похоже на тайник, — констатирую я, придвинувшись ближе к демону, чтобы было лучше слышно. Трижды ругаю себя за этот жест, но приходится оставить как есть, потому что рискую сама прослушать всё, что он скажет. Шум стоит такой, что в голову сразу лезут мысли о буре, но для ноября в этом нет ничего удивительного.        — Наверное, где-то внутри, — сразу отвечает рыжий, — ну или я ошибся координатами, — вот я очень даже могла бы, но точно не древний демон. — Такое иногда бывает, если перемещаться не поодиночке.       Я бы просто позвонила Насте, но у меня нет ни ее номера, ни соцсетей, и на миг начинает казаться, что и саму ее я просто придумала.       Если нужная вещь действительно там, то лучше нам не проверять: потом могут придраться, что Настя не выполнила свою задачу. Я знаю, что даже в ее присутствии нам вмешиваться не очень можно, но отчаянно соображаю, как можно это дело провернуть.       Может, попробовать с другой стороны?        — Ты знаешь, как выглядит Дагон?        — Если увижу, то узна́ю, — отвечает он. — Это Адский библиотекарь, и с ним вообще мало кто знаком лично.        — Демоны настолько не любят читать? — если это так, то я отлично им подхожу.       Мефистофель смеется.        — Обожают, просто Дагон предпочитает скрытный образ жизни. Если хочешь, передам тебе всё, что о нем знаю, — демон берет меня за руку. — Закрой глаза.       Подсознание подбрасывает уже готовый образ: затворник, отшельник, скрывающийся ото всех. Хочет защитить книги, сделать их объектом поклонения, собрать в огромной библиотеке все, которые только можно. Конечно же, он прочитал каждую из тех, что стоят на полках, и каждую может безошибочно найти, не задумываясь. Он не просто библиотекарь, он — хранитель великих знаний, ему известны все тайны мира, но ему не дано на этот мир влиять. В своем знании он беспомощен, долгие века заперт наедине с ним, не в силах хоть как-то применить.       Да от такого ведь у кого угодно поедет крыша.       Видимо, через такие прикосновения Фалафель не только передавал ощущения, но и впитывал мои, потому что как иначе объяснить то, что мы одновременно, не сговариваясь, сорвались с места и…        — Подожди, а ты куда? — демон приземлился рядом со мной.        — До ближайших людей, у них узнать, где мы, а потом к Насте, — отвечаю в полном недоумении.       Мефистофель вопросительно выгибает бровь.        — Зачем тогда на землю спрыгнула?       Твою же мать, я совсем забыла про крылья, а признаваться, что всё еще не умею летать, как-то совсем глупо.        — Хотела сразу обернуться человеком, чтобы потом не вызывать подозрений, — ложь выходит неубедительной, и в такой бред никто бы никогда не поверил.        — Хорошая мысль, — кивает демон, и в то же мгновение крылья за его спиной исчезают, оставив на одежде парочку черных перьев. Хвост, выразительно взмахнув шипом на конце, растворяется в воздухе, и передо мной как будто снова человек — от настоящего не отличить.       Я следую его примеру и тихо надеюсь, что ни на пустыре перед нами, ни в заброшенном здании не притаился кто-нибудь, кто мог бы наблюдать, как буквально из ниоткуда вдруг появляются два человека. Я вижу нас как будто со стороны, и если совсем недавно я хотела провести всю вечность в лагере, то сейчас нет. Уже нет.       Гораздо больше мне нравится здесь.       С этим небом, до которого — только руку протянуть. С этими серыми тучами, от которых кружится голова. С этим трижды клятым Фалафелем, рядом с которым я почему-то всё еще хочу находиться.       Удивительно, но снег, к середине ноября растаявший в Москве до противной слякоти, здесь еще лежал: тонким, невесомым слоем, даже не скрывая замерзшей пожухлой травы, но он всё-таки был.       Легкий морозец заставил пожалеть, что не оделась теплее: демоны не чувствовали холода в мире людей, но стоило оказаться в человеческом теле, как этот закон сразу переставал работать. Мефистофель тоже, кажется, об этом забыл, потому что зябко ёжился сейчас в своей кожанке и тонкой футболке, пытался согреться силой мысли, но люди ведь не умеют так.       Я стараюсь идти быстрее, чтобы не мерзнуть сильно, и ловлю попутку почти сразу же, как мы добираемся до трассы. Я ждала, что рыжеволосый демон обязательно пошутит про это, но тот уже начинал синеть от холода, поэтому я шучу сама, пытаясь хоть как-то взбодрить и себя, и его. В конце концов, я и так постоянно оказываюсь в роли клоуна.       Городок, где живет Настя, настолько маленький, что я, выросшая в Москве, не сразу признаю в нем населенный пункт. В Малорите оказывается на удивление уютно, и если бы сейчас была полноценная зима, то мы бы оказались в новогодней сказке.       Сейчас середина ноября, и стылые порывы ветра хлестко бьют по щекам, не дают допустить даже мысли, что всё пройдет гладко.       Да мы ведь даже не знаем, где ее искать. Логичнее всего в школе, но в какой из трех, черт возьми? У меня явно проблемы с планированием, потому что за те две недели, что я преспокойно пинала хуи, я такими вопросами не задавалась. А стоило бы, потому что сейчас у нас не то что плана никакого нет, а нет вообще ничего, кроме до ужаса непродуманной размытой цели.        — Она училась в гимназии, — подает голос мой рыжий кошмар. И откуда он только знает? Точно, мы же заполняли эти дурацкие анкеты в начале лагерной смены.       Найти нужное здание по гугл-картам не составляет труда, и теперь остается только ждать. Залипать в мемы становится неинтересно сразу, как руки, высунутые из карманов, коченеют от холода, и я перестаю чувствовать пальцы. Фалафель и вовсе похож на ледышку, но зайти погреться в магазин через дорогу мы не рискуем: боимся пропустить Настю.        — Слушай, а зачем тебе нужна была еда? — задаю наконец замучавший меня вопрос.       Он горестно вздыхает.        — Кажется, я уже отвечал: чтобы ее есть.        — Неувязочка выходит, демонам ведь это не нужно, — я точно помню, мне говорили.       Жанна, конечно, такой себе просветитель, и не рассказала практически ничего важного, но я не могла ее винить: знания о демонах и их особенностях не должны были мне понадобиться до инициации. Мы так и не разобрались, почему со мной что-то пошло не так, да и, по правде говоря, даже не пытались: мой непосредственный начальник обещал добыть информацию.       Подозреваю, что он собирается почерпнуть ее из библиотеки, которая временно закрыта за отсутствием хранителя.        — Не тупи, Маргарита, — он выдыхает слова в морозный воздух. — В человеческом теле нам даже спать приходится, — обиженно добавляет демон.       А может, Жанна сделала это специально: я бы точно с ума сошла, если бы она выложила мне всё и сразу. Нет, лучше уж узнавать постепенно и решать проблемы по мере их поступления.       Я еще много чего хочу спросить сейчас, но решаю не загружать Фалафеля — лучше задам эти вопросы потом и не ему. Он и так весь трясется от холода, да и отвечать мне вовсе не обязан. Собственно, он вообще не должен был помогать, и я смирилась с тем, что выкручиваться буду самостоятельно, а потом он вдруг взял и согласился. И поперся со мной сюда, и мерзнет сейчас, хотя мог бы спокойно сидеть у себя в Преисподней, в тепле, мог бы послать меня на три известные буквы, и ничего бы ему за это не было.       Но почему-то он сейчас здесь.       Кто мы теперь друг для друга? Кем мы были, черт возьми, раньше, и были ли хоть кем-то?       Этого я не озвучу, пожалуй, никому и никогда. Некоторые вещи лучше оставлять непонятыми, похоронить их на задворках своей души, в самой глубине, чтобы нельзя было раскопать, даже если сильно захочется. Это странное чувство — и месяца не прошло с тех пор, как мы изображали кроликов, и я прекрасно помню каждое прикосновение и каждый взгляд. Помню, как сама трогала и целовала его везде, где вздумается, а теперь как будто даже смотреть не имею права.       Порой мне кажется, что и не нужно: этот черт снился мне каждую вторую ночь, поэтому за две недели я даже не успела соскучиться. Я даже не знала, можно ли по нему скучать, но предполагала, что нет: демон тактично молчал обо всём, что было между нами, решив, видимо, что я пойму и так. Я поняла — не дура — и не собиралась даже намекать, а лучше вообще никогда больше с ним не пересекаться. Вообще-то в лагере мы много разговаривали, но обычно о всякой ерунде, обсуждали всё на свете, но тему нас не затрагивали ни разу.       Может, потому, что не было никогда никаких нас. Может, если как-нибудь аккуратно попросить Иуду Искариота, он поймет и поставит меня работать в самую глухомань, где влиятельные демоны даже не появляются.       Это будет очень хорошо. Правильно.       Я так задумалась, что мне даже не надоело молчать, но из-за витания в мыслях чуть не пропустила Настю. На Фалафеля я решила не рассчитывать: его силы понадобятся в демонской форме, а в качестве человека он замерзший, наверняка голодный и даже немного беспомощный.        — Настя! — я бросаюсь к ней, крепко обнимаю с разбега. Глупо отрицать, что мне ее не хватало.       Больше всего я боюсь увидеть ту тихую серую девочку, с которой познакомилась в первый час после приезда в лагерь. Мне действительно страшно, и сердце бешено бьется о грудную клетку, каждым ударом отдается в ушах, заглушая все окружающие звуки. Страшно не из-за того, что Настя может передумать, — она уже не может — а потому, что за две недели она могла снова запереться в себе, а по второму разу это уже не вылечить.        — Марго? — отстранившись, девушка поднимает на меня удивленные голубые глаза. — Как ты здесь?       Беглым взглядом отмечаю, что всё в порядке, и, рассмеявшись на выдохе, повторно заключаю подругу в объятия. На этот раз она отвечает тем же, и нам бы болтать без умолку до самого вечера, но дело есть дело.        — Мы пришли тебе помочь, — сообщаю сразу, как только перевожу дыхание. — Я слышала краем уха про твое задание, и оно показалось мне подозрительным.       Настя кивает в знак согласия.        — Я пыталась, честно, но это ведь на грани нереального, — девушка опускает взгляд, рассматривает носки своих сапог, как будто боится говорить дальше. — Демона, приставленного ко мне, я тоже не нашла, — добавляет шепотом, — но мне назвали имя.        — Дагон, — я ведь уже знаю ответ. — Тут загадка посложнее, чем с Мефистофелем, — мы направляемся к воротам. — Кстати, познакомься, это он, — выпаливаю за секунду до того, как мы выходим за ограду, где нас встречает рыжий Фалафель.       Я слышу, как Настя нервно сглатывает, но не показывает никаких эмоций, решив, видимо, оставить их на потом. Это к лучшему, потому что времени у нас мало.        — Что тебе нужно забрать? — сходу спрашивает демон.       Нервно-рассеянная улыбка на ее лице не сулит ничего хорошего.        — Книгу Проклятых, — тихо отвечает Настя. — Сказали, что она хранится в местном храме.       Про книгу можно было догадаться, раз следить за проверкой отправили библиотекаря. Название я слышу впервые, но оно звучит достаточно зловеще, чтобы сделать вывод о том, что вещь очень серьезная и важная. Мелочь не стали бы хранить в самом недоступном для демонов месте.        — Пиздец, — резюмирует Мефистофель. — Это невозможно.       По его глазам я вижу, что бесполезно даже пытаться.       И всё-таки мы попробуем.