Такеши

      Недоумение, вызванное пробуждением в незнакомой комнате, быстро сменилось пока едва ощутимым страхом: амнезией я никогда не страдала, а в принятии психотропных (безалкогольное пиво не в счёт) веществ замечена не была — это, по крайней мере, первое, что приходило на ум.       Целесообразным представлялось тихо начать искать наиболее безопасный выход из помещения. Но дверь была заперта на щеколду с обратной стороны, а окно упорно не поддавалось на какие-либо манипуляции: даже просто провернуть ручку в нужную сторону совершенно не представлялось возможным.        — Такеши, — я дёрнулась, как от удара: голос шёл из-за спины, а я даже не заметила, как открылась дверь. Обернувшись, я чуть не столкнулась с мужчиной, — тебе душно? Давай я открою? — Меня осторожно отодвинули в сторону и приоткрыли окно. — Кушать будешь? — мужчина участливо смотрел на меня, а мне казалось, будто я начинаю сходить с ума от непонимания ситуации. Самообладания хватило только на судорожный отрицательный кивок головы.       Когда за мужчиной закрылась дверь, я лихорадочно заметалась в поисках зеркала, которого, однако, нигде не оказалось. Единственной отражающей поверхностью во всей комнате было окно.       И хотя по отражению угадывались только очертания и цветовые отношения, сомнений не было никаких: это было точно не моё тело.       Откуда-то из груди вместе с криком поднялась волна удушающей паники.       Я же… как?

***

      Тяги к затяжным истерикам я никогда в себе не наблюдала. Да, временами могла пореветь и пожалеть себя, да иногда эти времена могли растянуться на несколько дней. Но чтобы так беспробудно рыдать, как я делала это сейчас? Такого не было никогда.       Но выплакаться сразу было лучше, чем потом всё время утирать беспричинные слёзы. Поводов, на удивление, было больше, чем на первый взгляд: только я начинала успокаиваться, прокручивая причины своих слёз в голове, проверяя, вызывает ли это во мне ещё хоть какие-то отголоски эмоций, как незаметно для себя по ассоциативной цепи снова выходила на то, что заставляло меня заливаться ещё более жгучими слезами.       Среди тех, кто любил читать и подходил к этому делу со вкусом, наверняка уже не осталось тех, кто бы ничего не слышал о попаданцах. Да, кто-то фанател по-страшному, кто-то кривил губы в усмешке, но никто, повторюсь, никто не отрицал своего знакомства с подобным жанром. Поэтому мысль о том, что я теперь не в своём теле, не вызывала каких-либо сильных эмоций. Эмоции и слёзы во мне вызывал тот факт, что из-за этого выверта ушами я вынуждена отрезать себя от всего дорогого и привычного, родного.       Ведь даже несмотря на то, что училась я всегда нормально, на долгие годы сделав учёбу основным своим интересом, проблема заключалась в том, что школа не могла дать мне знаний для конкретной ситуации — надеяться на то, что я вернусь в своё тело, к своей жизни, было по меньшей мере наивно и совершенно самоубийственно. Поэтому я не хотела отодвинуть свою прошлую жизнь в сторону, на второй план.       А для этого приходилось вместе со слезами отпускать все чувства, обрывать нити, связывающие меня с прошлым.       Вспоминались почему-то какие-то глупые и, казалось, совершенно неуместные ситуации. Как мы с сестрой обсуждали то, что когда у неё будет невестка, она ни в коем разе не будет паскудной свекрухой, как её собственная. Момент, когда мы с подругой зимним вечером, хохоча, удирали от явно неудачно пошутившего бомжа. Вспомнилась и мама, со своим приснопамятным "Главное, что б не в жопе", и бабушка с коронным "Ё-моё на самолёте!". Много чего, на самом деле, вспомнилось. А слёз было выплакано ещё больше.       Самая тёплая мамина улыбка. Папина ладонь на макушке. Ядовитая на язык сестра. Бабушка, делившаяся уютом. Верная подруга. Эти и многие другие воспоминания должны были стать фоном. Приятным, успокаивающим, но едва заметным фоном.       Мужчина — отец или близкий родственник девчонки, которой теперь стала я — всё то время, что я ревела, пытаясь упорядочить мысли, был рядом. Молча и несколько устало гладил по голове, не пытаясь повлиять или успокоить. Утомила я его, наверное, своей истерикой.

***

      О том, почему была такая спокойная реакция на мою истерику, я задумалась несколько позднее. А буквально через несколько часов все точки встали над буквами алфавита.       Мужчину звали Тсуёши, я, как выяснилось, ему приходилась дочерью. Несколько дней назад всё буквально совпало, не в лучшем из смыслов: и на работе попал под сокращение, и жена укатила в закат, оставив на память обручальное кольцо и малолетнюю дочь — меня то бишь. Деньги на первое время имелись, но убывали они со страшной скоростью, брать в долг — не вариант, а на работу просто так не возьмут.       Рассказывалось это всё, конечно, не мне, а приятелю, который мог помочь с работой, но кого это, собственно, волнует? Вот и я о том же.       Когда я спустилась на кухню — по времени где-то к обеду — Тсуёши только опасливо на меня покосился, ожидая, видимо, очередного эмоционального взрыва. Которого, однако, не последовало.        — Добрый день, отец, — не знаю, как девчонка до этого с ним общалась, но если уж полномасштабную истерику мне с рук спустили, то просто резко изменившееся поведение простить мне точно должны. Веская причина, к тому же, имеется.        — Добрый, Такеши, — значит это теперь моё имя. Надо бы запомнить. — Обедать будешь?        — Давай.       Отобедали мы лапшой, в полном молчании. Тсуёши время от времени скашивал на меня взгляд, но ничего не говорил. Я же постаралась принять самую невозмутимую позу из возможных, словно все странности — если они есть — не более, чем задумка.       Тарелки мы отставили почти одновременно, молча развернувшись друг к другу. Тсуёши не выглядел растерянным, но ему явно требовалось время, чтобы собраться с мыслями, подобрать правильные и нужные слова. Я терпеливо сложила руки на коленях, рассматривая форму ногтей и пальцев.        — Такеши, — я послушно подняла взгляд, всем своим видом пытаясь показать участие и понимание. — Ты девочка взрослая, так что давай начистоту. Твоя мама ушла и, скорее всего, не вернётся. Теперь тебе придётся оставаться дома одной, в то время как я буду на работе, — Тсуёши выдохнул. — Надеюсь, мы обойдёмся с тобой без таких внеплановых истерик, — А они бывают плановыми? — как вчера?        — Обойдёмся, отец. Только давай сразу проясним несколько вопросов. Готовим вместе, — Может, хоть за какое-то развлечение сойдёт? — убираться я могу сама. Идёт?        — Идёт, милая, — Тсуёши улыбнулся и потрепал меня по волосам. Надеюсь, я не буду доставлять ему особых проблем.

***

      На следующий день, когда мы позавтракали и Тсуёши, чмокнув меня в макушку, умчался на собеседование, я, порываясь развеять скуку, обнаружила пренеприятнейший факт: я не понимала ни слова ни в одной из книг.       Как бы там ни было, но клинической дурой я не являлась, и хоть местная речь была мне понятна, у меня ни на секунду не было сомнений, что язык, на котором я теперь говорю — не русский. К тому же, сами имена — Такеши, Тсуёши, Кэйташи — наталкивали на мысли о японском.       Как оказалось, правильно наталкивали: я не могла понять ни слова, но знаки**, бесспорно, были японскими*.       Разочарованно отложив книгу, я осмотрелась в поисках подходящего занятия, коим, на удивление, оказалась уборка: в пыли на полках можно было смело рисовать, а пауки по углам расположились со всеми удобствами. Решительно показав неприличный жест своей лени, я пошла за веником и тряпкой.

***

      Вечером, когда с уборкой было покончено, а приятный вакуум в голове рассосался, оставив за собой только череду нерадостных мыслей, мне оставалось только горестно вздохнуть — несмотря на свои бывшие почти шестнадцать, у меня редко получалось абстрагироваться от шума в голове. Сегодняшний вечер явно был не из разряда этого "редко".       И первым в веренице мыслей почему-то оказался Тсуёши. Честно, на фоне всей этой ситуации он не ощущался никак, не вызывал никакого эмоционального отклика. Просто мужчина, который оказался в трудной ситуации с ребёнком на руках. Хотя обязанность называть его отцом заставляла мысленно кривиться и невольно передёргивать плечами: свою дочь он, несомненно, любил и заботился о ней в меру своих сил и возможностей, но настоящим отцом, мужчиной, в моём понимании этого слова, не являлся. В нём чувствовалась нарочитая простодушность, хитринка, которая могла маскировать непритязательные черты характера. И становилось просто несколько боязно от того, что он мог скрывать от родной дочери.       Над самим фактом попадания думать было совершенно бессмысленно. Я даже не представляю, знаниями в какой области должен оперировать человек, чтобы понимать, почему без каких-либо предпосылок в виде безвременной смерти и — если уж на то пошло — разгневанных богов, он, засыпая в своем теле, просыпается в чужом. В общем, как ни погляди, херня с пониманием ситуации у меня выходит.        — Такеши, — тут меня, конечно же, выдернуло из того подобия полудрёмы, в котором я находилась, а в дверной проём сунулась голова Тсуёши, что, судя по всему, пришёл только несколько минут назад, — спишь?        — Пытаюсь.       Наверное, в моём голосе всё же проскользнуло что-то ехидное и злое, потому что следующие слова прозвучали значительно тише:        — Спокойной ночи.        — Спокойной, — дверь закрылась.       Эх. Ладно, раз уж я изначально была такой откровенной, что практически расписалась под словами всех людей, говоривших о моей вопиющей необразованности (так, в основном, непонятно почему, говорила только моя историчка), и не преминула отметить, что Тсуёши вызывает во мне некоторое подобие здравого опасения, то, думаю стоит быть откровенной до конца: помимо всего прочего мне ужасно не нравится моя новая причёска. Эти короткие патлы, торчащие во все стороны, так и лезут, зараза, в лицо!