Такеши

       — Рыбка, — я придержала Саваду за плечо, помогая подняться, — вот объясни мне одну вещь: какого хера я всегда вытаскиваю твою тощую задницу из неприятностей? Сначала: "Такеши, помоги с математикой", - как будто я сама хоть что-то в ней понимаю, потом: "Такеши, я нечаянно спалил кухню, что сказать маме?", - и это учитывая то, что я всё время вытягиваю тебя из драк с хреновым - для тебя - расположением сил. Так вот ответь мне, золотая моя: какого хера? — всё ещё чувствуя раздражение, вызванное короткой стычкой (расшугивание шушеры иначе не назовёшь), я достала бутылку воды.       Савада на пробу пошевелил правой рукой и неуверенно пожал плечами:        — Потому что ты меня любишь?       От такого смелого предположения я поперхнулась водой:        — Че... кха-кха... Чего?!        — Ну, — Тсунаёши смущённо потупил взгляд, — мама говорит, что люди помогают другим людям столько, сколько помогаешь ты мне, потому что любят их.        — Это один из вариантов, Савада, — я хмуро протянула ему платок, указывая на порядком разбитый нос, — и он не про меня. Я помогаю тебе только потому, что у меня, мать его, вместо завышенного чувства собственной важности - завышенные чувства ответственности и справедливости. Эй! — я подхватила Саваду, как только он начал заваливаться куда-то вбок. — Ты чего? Голова кружится?       Тсунаёши закатил глаза, будто собирался хлопнуться в обморок, поэтому я несильно сжала его руку.        — Ну... — неуверенно протянул он.       Мой живот заговорил голосом Чубакки, и я, окончательно потеряв даже намёки на терпение и состадание, прикрикнула:        — Внятно говори!        — Чуть-чуть.       Поудобнее перехватив Саваду под руку (отскребать его от асфальта, знаете ли, удовольствие ниже среднего), я поставила его в известность:        — Придём домой - поешь и ляжешь спать.        — Но Реборн-сан...       Не дослушав вялую попытку сопротивления, я перебила (а это, похоже, входит в привычку):        — Оцени уровень магии, дорогуша: я вертела мнение твоего Реборн-сана на том, чего у меня в принципе нет, так что как придём домой - ты поешь и ляжешь спать. Может, пронесёт, и у тебя просто уровень сахара в крови упал. Как-то не хотелось бы с тобой возиться, если у тебя сотрясение.        — Да ладно тебе, — Савада смущённо улыбнулся. — Такеши-чан, на мне же всё быстро заживает, а мы с Реборн-саном, — он замер, бледнея от неожиданного приступа головокружения, — не всю программу на сегодня осилили.        — Рыбка, — елейно протянула я, — на тебе быстро только новые синяки появляются, заживает на тебе всё хреново. Так что отставить возражения. С Реборном я, если что, сама поговорю.       Когда мы дошли до нашей улицы, я выдохнула (твою мать, твою мать, я сейчас поем!). Нашарив на связке ключ от дома Савады, я открыла входную дверь, пропуская Тсунаёши вперёд.        — Такеши-чан, — он расправил обычно сутулые плечи. — Ну... Я, вообще-то, - мальчик, — однако осанка, если в тебе всю жизнь взращивали неуверенность, - это ещё не всё. — А ты - девочка. Так что иди вперёд.        — Рыбка, — я закатила глаза, — десять лет подряд тебе были до одного места европейские гендерные стереотипы по типу "Кто кого должен пропускать вперёд", поэтому и сейчас завались и не крути мне руки. Я должна видеть, что ты зашёл домой, а не свалился замертво на пороге. Так что давай, заходи. Я жду, — с сомнением оглянувшись через плечо, Савада зашёл домой. — Надеюсь, ты уже не маленький, и знаешь, что надо делать. Если станет плохо - зови. А так, через десять минут ты должен быть на кухне. Всё ясно?        — Так точно.       Проводив Саваду взглядом, пока он шёл в ванную, я устало выдохнула (походу, такими темпами я не скоро поем) и, набрав в грудь побольше воздуха (да даст мне Мироздание сил и терпения дожить этот день), направилась на кухню, где за столом (какое удивление) уже сидел Реборн.        — Чаосу. Ты ведь Такеши?       Второсортный приёмчик, заставляющий человека усомниться в своих силах и значимости, не действовал на меня лет эдак десять, поэтому я только псевдобезразлично (любопытство прямо-таки грызло меня изнутри: что же нужно этому человеку от меня?) пожала плечами:        — Для тебя хоть чёрт лысый.       Окинув мою буйную шевелюру задумчивым взглядом, репетитор кивнул:        — Значит, Такеши. Я Реборн. Что ты можешь рассказать мне о Тсунаёши?       Налив грибной суп в тарелку, я поставила её на стол и, достав из шкафа турку и кофе, сделала задумчивое лицо:        — Ммм... Наверное... Наверное... Ничего. Да. Ничего.       Реборн прищурил глаза-пуговки:        — Почему же?       Если кто-то доводил людей до ручки словами, то я делала это молчанием (зачётное оправдание для собственного тугодумства, не правда ли?). Поэтому, поставив турку на маленький огонь, я перемолола ложку кофе и ложку сахара, снова не спеша с ответом. Только залив кофе холодной водой, я повернулась к Реборну:        — Лень. Я предоставлю информацию и не получу ничего взамен. Или, того хуже, получу то, в чём не нуждаюсь от слова совсем.       Взрослый, по какому-то злому недоразумению казавшийся сейчас ребёнком, усмехнулся, поглаживая хамелеона:        — Но ты же понимаешь, что я всё равно достану эту информацию?       Ха! Как будто меня это ебёт, дядя! Я отзеркалила усмешку:        — Так же, как и ты понимаешь, что, доставая эту информацию через левые источники, ты потратишь больше времени не только на сбор, но и на её обработку. Так что, — я развела руками, — выбор только за тобой.       Инстинкт самосохранения осипшим голосом твердил мне, что я дура, раз веду разговоры на такие скользкие темы с мафиози. Жизненный принцип довольно хлопал в ладоши.

***

       — Привет, Такеши-чан, — отец вымученно улыбнулся краешками губ, утомлённо потирая шею. Скинув рюкзак на пол, я обошла стул, на котором сидел старик, и легко потёрла его плечи. — Как дела в школе?        — Ты сегодня ходил со мной в этот филиал дзигоку и прекрасно знаешь, что теперь, когда меня не хотят отчислить, всё просто отлично. Так на кой шут спрашивать?        — Ну, а вдруг тебя кто-то успел обидеть?        — Ты сам-то в это веришь?        — Да, Такеши-чан. Я уже столько живу, что абсолютно точно знаю, что рано или поздно и на тебя найдётся управа.        — Ну, — я на пробу размяла отцу плечи, — последний чувак, который имел неосторожность считать себя моей управой, сейчас только скалится, когда видит меня, и старается свести наши встречи к минимуму.        — Не боишься, что соберётся с силами и ударит в спину?        — Нет. Ну соберётся, ну ударит, и, простите, что с того? Не факт, что его отдачей не пришибёт.        — Эх... — Тсуёши покачал головой. — Такеши-чан...        — Брось, пап. Со своими проблемами я всегда разбиралась сама, и, думаю, в этот раз ничего не поменяется.        — Хорошо. Я учту. Но, может, ты расскажешь мне о чём-нибудь ещё, кроме свои драк и несостоявшегося отчисления?        — Ну... Хори-сенсей в восторге от моих знаний в области биологии и органической химии. Просила зайти к ней как-нибудь на неделе, чтобы порешать вузовские олимпиады. С Оониси-сенсеем у нас складываются совсем не нормативные отношения...        — Кхм. Насколько "ненормативные"?        — Ну, я когда к истории готовлюсь, читаю несколько источников. А после, на уроке, задаю какой-нибудь каверзный вопрос и всё - считай, урока нет. С событий мы постепенно уходим не в ту степь, и начинаются взаимные шуточки. Юмор, правда, улавливаем только мы с сенсеем, ну да ладно. А так... мне, наверное, больше нечего рассказывать.        — Ну, — старик отстранился, чтобы хрустнуть спиной, — раз тебе нечего рассказывать, тогда слушай. Завтра вечером ты с Наной поедешь к бабушке. В школе я всё уладил, так что тебе только вещи собрать надо.        — Так, — я перестала делать массаж и присела напротив отца на пол, — с чего бы это такие ништячки в начале учебного года?        — Камэ-сан, — отец всегда называл бабушку по имени, — попросила отпустить тебя на День рождения к ней.        — А почему со мной едет Нана-сан, а не ты?        — У меня отпуск был в прошлом месяце, а отгулы я пока не наработал.        — Я-а-асно. Что ж, — я поднялась с пола, — тогда я пойду собирать вещи.       Голос отца застал меня уже на лестнице:        — Такеши... Можно одну просьбу?       Я остановилась:        — Говори.        — Ты... только береги Нану, ладно?       Невероятным усилием воли я подавила зреющий в груди нервный смех и кивнула, хотя отец - я более чем уверена - даже не смотрел на меня:        — Ладно.       Вот так, ребята, и бывает: кому-то отцы руль машины в руки брать не разрешают, а кому-то... жизнь любимой женщины доверяют. Только вот не сказать, что последние рады такому доверию.

***

      В окно постучались. Три подряд, два одиночных. Так, у нас сегодня двадцать первое число четвёртого месяца? Тогда это по-любому Сасагава.        — Чего тебе надобно, — я отошла, запуская Реохея в комнату, — старче?       Сасагава отфыркнулся и, стряхнув с волос капли дождя, очень возмущённо на меня посмотрел:        — В смысле, блять? Это тебе нужно, — Реохей показательно оттянул мою прядь волос, — чтобы я тебя покрасил и вовремя, — он забрал книгу у меня из рук, — спать уложил.       Моё лицо невольно преобразилось в гримасу удивления:        — Уложил?        — Ну, — Сасагава открыл ящик стола, доставая тюбики с краской и окислителем, — сама ты вовремя вряд ли ляжешь. Так что давай мне футон. Будем краситься и баиньки.       Мозг, в котором ещё заедали фразочки Кинга, судорожно скрипел извилинами в попытке уловить подвох. С чего такое рвение? Реохей же вроде никогда не контролировал меня в чём бы то ни было и инициативу проявлял очень, очень осторожно. А сейчас... Если только я сама (не иначе, как с дуру) не просила его помочь мне лечь вовремя. А я... А я, кажется, просила.       Смачно хлопнув себя по лбу (наверное, в тщетной попытке активировать участок мозга, отвечающий за память), я полезла в шкаф за матрасом и постельным.        — А почему ты такой смурной?        — С чего ты, — Реохей прикусил кончик языка, выдавливая нужное количество краски в миску, — взяла?        — Ох, — я притворно округлила глаза (дурацкая склонность к драмам, кажется, передаётся воздушно-капельным путём), — дай-ка подумать! Ммм... — я задумчиво подпёрла подбородок рукой (на весу это, конечно, выглядело не так зрелищно). — Наверное, с твоего "Так, блять!". Или не вариант?        — Вариант. Только я так не говорил.        — Хорошо, хорошо, ты сказал не так, ты сказал: "В смысле, блять?", но сути это не меняет: если ты с ходу начинаешь материться, значит, что-то не так. И мне вот интересно, что на этот раз? Сестра достала с нотациями? Мать снова волком смотрит? Идиоты из секции совсем уж идиотами оказались? Жалеешь, что променял репутацию отбитого придурка на репутацию придурка экстремального? Или я со своими вопросами заколебала?        — Да, — он меланхолично кивнул, но, помедлив мгновение, замотал головой, сбрасывая оцепенение. — В смысле нет. Ты не заколебала. Но Киоко... Братик! — Реохей скривился, интонационно копируя сестру. — Не дерись, братик, драться - плохо!.. Чёрт! Бесит! А эти? — он неопределённо махнул рукой. — Эти когда просекли, что я, вроде, нормальный, взяли и притащили в секцию своих друзей. Ёп вашу мать! Я рассчитывал отвести один год на этот никому не нужный кружок чисто для галочки! А эти... Реохей-сенсей, а мы же будем заниматься в следующем году? Реохей-сэмпай, а вы такой классный! Ещё, не дай Мироздание, растреплют всем, какой я на самом деле, и репутации конец!        — Ну, — я оценивающе посмотрела на подушку в своих руках, — мне кажется, — я бросила её на кровать, а сама подошла к Реохею, обнимая его со спины, — что им никто не поверит. Вернее, не захочет верить.        — Но эти же поверили, — сварливо заметил он.        — Неа, — я улыбнулась ему в шею. — Первые пять, что к тебе записались, купились на слабо, поэтому и пришли в день открытия. Ещё шесть человек, которые пришли после, оказались настолько скептично настроены по отношению к тебе после рассказов о твоей адекватности, что решили сами проверить степень твоей нормальности. И вся эта совокупность людей на данный момент молчит на твой счёт: они решили создать что-то вроде большого секрета. Кстати, они и пару мелких слушков про тебя пустили. В рамках общих стереотипов. Так что, — я ободряюще потёрлась носом у основания шеи, — не дрейфь. Твоя репутация под надёжной защитой.       Сасагава только хмыкнул:        — Ну, спасибо. Успокоила.        — Поменьше сарказма в голосе, детка!       Реохей вздохнул, прикрывая рукой лицо, на котором отражались все муки человечества, не иначе. Но, быстро справившись с секундной слабостью, он кивнул на стул:        — Садись. Я развёл краску.       Я приземлилась на стул и максимально выпрямила спину:        — Так?        — Ага, — Сасагава расправил мне плечи, — вот так. Голову наклони влево и не дёргайся, — краска до мурашек холодила кожу, вызывая непреодолимое желание нарушить запрет и передёрнуть плечами, головой, всем телом. Но Реохей не повторял дважды и игнорировал все просьбы, если не выполняли его.       Внезапно молчание прервалось:        — Зайдёшь как-нибудь ко мне? Во время тренировки?       Я, повинуясь тёплой ладони около виска, чуть отклонилась вправо.        — Зачем?        — У меня там несколько девчонок есть, и они просили показать им что-нибудь помягче. Для начала. А у меня из "помягче" только ты.        — Да? — я в сомнении приподняла брови. — И с каких же это пор я "помягче" стала?        — Ты не стала, — Реохей перенёс пробор, приглаживая прокрашенную часть волос, — ты была. Когда дерёмся рядом - это незаметно, но вот со стороны... — многозначительно протянул он.        — Окей. Я загляну. Если только ты, конечно, не в образе будешь.        — А чем тебе, — расчёска прошлась по прядям чуть сильнее, почти на грани боли, — мой образ не нравится?        — Не, — я поморщилась от того, как кисточка оттянула волосы, — не истери. Я прекрасно помню, сколько ты работал над своим "экстремальным" образом, и признаю, что он классный. Вот только я с ним не сочетаюсь от слова "совсем". То есть, смотри: вот есть такой активно-позитивно-экстремальный ты, и есть рядышком я, похожая на труп неудачника-суицидника: цвет лица - особенно по утрам - просто один в один, шутеечки о смерти в наличии, только вот - какая жалость! - сердце бьётся. И остальные функции организма в норме.        — Ямамото, вот скажи, только честно, какого хера я всё ещё общаюсь с тобой?        — Ну, с моей стороны причин дружить с тобой много, а вот с твоей... без понятия. И вообще, не люблю я такие разговоры "Почему я с тобой разговариваю?", "Почему я тебя ещё не убил?" - скучно это всё. Ты вот лучше ответь мне: какой хентай тебе нравится?       После секундной паузы, во время которой я успела услышать жужжание мухи на другом конце комнаты, Реохей ответил:        — Никакой.       Секунду (ну, чуть поболее, но не суть) ступора теперь словила я. С Сасагавой порнуху я ещё не обсуждала, но статистика моих разговоров с другими людьми на эту тему упорно твердила мне, что хентай в Японии - это такая же часть жизни и быта, как работа, родственники, друзья. И даже у тебя может не быть этого всего, но хентай быть просто обязан.       Чуть повернув голову, я посмотрела Реохею в лицо:        — Ты сейчас серьёзно, или просто тема для разговора хреновая?       Сасагава упорно игнорировал мой взгляд, сосредоточившись на моих волосах. Прежде чем он ответил, кончики его ушей едва порозовели.        — Нормальная тема. Я серьёзно.        — А почему? Ну, в смысле, ты понял. Почему тебе не нравится хентай?        — В хентае все девушке одна к одной: либо слишком развозит, либо никакого интереса к процессу. А так... ну, не вшторивает.        — А что бы вшторило?        — Реальность, — он помедлил, — с симпатичной девушкой, — и замолчал.       Отсчитав полторы минуты, я дала выход своему возмущению:        — Твою мать, Сасагава! Говори уже нормально! Я что, из тебя каждое слово клещами вытягивать буду?        — Слушай! — не менее возмущённо послышалось в ответ. — Я - не ты. Мне сложно одновременно говорить и закрашивать твою седину.        — И, тем не менее, ты хотя бы попытайся!        — Оке-е-ей. Что ты хочешь от меня услышать?        — Ну, к примеру, какую девушку ты считаешь симпатичной?       Реохей тяжело выдохнул сквозь зубы. Хоть он и стоял у меня за спиной, я могла уверенно сказать, что сейчас он откинул голову, проговаривая одними губами варианты вперемешку с ругательствами, после опустил взгляд мне на макушку и, только лениво перемешав остатки краски, наконец, ответил:        — Красивые глаза. Твёрдый характер.        — Ммм. А почему глаза? Почему не руки? Не лицо? Не фигура?        — Потому что к любой, даже самой красивой или не красивой внешности быстро привыкаешь. Пройдёт совсем немного времени, и округлый живот будет казаться тебе идеальным, тёмные волоски на руках будут забавлять, а вот глаза... если тебе сразу не понравились глаза человека, то они тебе вряд ли уже понравятся. Так же, как и сам человек.       Я хмыкнула:        — Собственный опыт?       Пустая миска из-под краски с глухим стуком приземлилась на стол. Реохей осторожно опустил руки мне на голову и, массирующими движениями втирая краску, хмыкнул в ответ:        — Он самый.        — И много глаз тебе понравилось?        — Нет.       Реохей не повышал голоса, не менял интонаций и, тем не менее, что-то шептало мне, что я лезу на запретную территорию, куда сам-то стараешься заходить как можно реже. Сердце кольнуло слабое чувство вины.        — Ну, ладно... а можно поподробнее о твоих критериях симпатичности?       Сасагава убрал руки и отвернулся, стягивая перчатки:        — Нет.        — Почему?        — Из всех знакомых девушек под мои критерии подходишь только ты. А я не хочу, чтобы это выглядело, как подкат.        — Ладно, но...        — Давай потом? Засекай тридцать пять минут и смывай краску. А я пока пойду... Кисточку помою.

***

      Ехать куда-то после злоебучего тяжелого трудового дня - сущее наказание. Нет, серьёзно! Ты морально выжат, убит, и единственное, на что тебя хватает, - это лечь на любую горизонтальную поверхность и лежать, лежать, лежать до бесконечности, пока не належишь себе желание работать и творить.       У меня, к сожалению, не было никакой бесконечности, чтобы её пролеживать. Был только билет на автобус из Намимори в Токио, небольшой перекус и Нана-сан, на плече которой я имела неосторожность задремать.       Поздний ужин (не на ходу, не промежду прочим, а за нормальным, мать его, столом), что сначала приободрил меня, сейчас давал о себе знать приятным чувством теплоты в желудке и чудовищно слипающимися веками.       Я до того смачно зевнула, что, кажется, даже челюсть хрустнула. Распахнув пошире глаза, я спросила:        — Баа-чан, ты уверена, что сейчас подходящий момент для разговора? Я после переезда, сыта и абсолютно точно хочу спать. Не уверена, что смогу трезво воспринимать твои слова.        — А мне и не нужно от тебя трезвое восприятие, — бабушка села на диван, удобно облокотившись о спинку, — ты просто слушай, что я тебе говорю и всё.        — Хах, — я положила ей голову на колени. — Только если я усну, то оставь меня спать тут, ладно? В общем, — чуть поелозив, я замерла, чтобы не пропустить ни слова, — я слушаю.        — Для начала я спрошу: кем бы ты хотела работать?       "Ты просто слушай, что я тебе говорю", - конечно, блин!        — О-о-ой, — рука встретилась лицом: более полного определения и ответа на этот вопрос сложно сыскать, — бабуль, спроси что-нибудь полегче, — бабуля моим мольбам не внемла, продолжая всё так же смотреть на меня сверху вниз в ожидании ответа. Подавив желание вывалить тонну никому не нужной информации, я прикрыла глаза. — Ты по-любому хочешь, чтобы я продолжила твой бизнес, папа - его, а я... А я и не знаю, чего я хочу. Когда-то была уверена, что стану хирургом - не из-за великого человеколюбия, а из-за огромной исследовательской базы, которую лопатить не перелопатить. После мне настолько была интересна генетика, что я готова была запереть себя в лаборатории и до скончания веков разбираться в генетических, хромосомных и геномных мутациях, лечить болезни людей на стадии зачаточного развития. Потом Рейден заразил меня идеей стать автоэлектрослесарями, и мы реально всё свободное время проводили в автомастерской его отца. А сейчас... Сейчас я подумываю о том, как это, наверное, круто - не только знать несколько языков, но и помогать людям, которые подобного навыка лишены. Так что правда не знаю, бабуль. Мне сложно выбрать что-то одно.       Впервые на моей памяти бабушка так горько усмехнулась, устало потирая глаза:        — Знаешь, дорогая, это даже хорошо, что ты не успела определиться. Меньше разочаровываться будешь.       Под закрытыми веками взрывались фейерверки и ползали моргановские мушки: сон одолевал меня всё быстрее. Но, переборов себя, я спросила:        — А почему я должна разочаровываться?        — Потому что ничему из того, что ты сказала, не суждено сбыться. Для тебя выбрали другую роль.       Сон улетучился в одно мгновение, на последок холодом пробежав по лопаткам. Вздрогнув всем телом, я резко поднялась, чуть не ударившись о бабушкин подбородок:        — Погоди-погоди, бабуль. Что значит "для тебя выбрали"?        — Тебе длинную версию или короткую?       Мозги плавились от недосыпа и осознания быстро подгребающего блядства (даже знание того, откуда оно подгребало, не успокаивало от слова совсем), поэтому было совершенно не до реверансов:        — Короткую. С длинной разберёмся позже.       Бабушка не торопилась. Задумчиво запустив руку в волосы на затылке, она посмотрела на меня оценивающе, как в нашу первую встречу, и, протянув руку за банкой пива, заговорила:        — О понятии тоталитарного режима слышала? Свои голубые огоньки помнишь? — напиток слабо зашипел, когда бабуля открыла банку. — Так вот, есть несколько итальянских мафиозных семей, и старшая из них, Вонгола, так называемое "государство", контролирует жизнь сильных носителей Пламени - "граждан".       На моей памяти никто ещё не сравнивал Вонголу с гондонским государством, что внимательно следит за каждым твоим вдохом и выдохом: всё какие-то сопли про семью в перемешку с пафосными фразочками из категории "За своих". И, тем не менее, за этим определением крылось главное:        — А я точно попадаю в категорию сильных?        — Без всяких сомнений, Такеши. Если твои возможности мало кто видел, то о твоём потенциале прекрасно говорит твоя кровь.       Желание завопить от вселенской несправедливости хватало за горло и душило жгучими слезами, но недостаток информации и ответов на мои вопросы бил по мозгам в разы сильнее, чем всё это вместе взятое. С силой выдохнув (истерика временно откладывалась в список дел с неограниченным сроком выполнения), я спросила:        — И чем мне это грозит? Полная потеря автономии?       Бабушка согласно кивнула:        — И тотальный контроль всех сфер жизни не только со стороны Вонголы, но и со стороны врагов.        — Хо-о-о... — нерадостные перспективы злорадно ухмылялись из-за угла, — а пути выхода? Их совсем нет?        — Ну, почему же? — Камэ тонко усмехнулась. — Есть, — я вопросительно приподняла брови. — Смерть.        — А если бы перед тобой поставили выбор: либо подчинение этому человеку, либо смерть?        — Мой выбор - смерть.       Ну что, Такеши-чан, пришло время отвечать за свои слова?        — А поподробнее можно?

***

      Прощание с бабушкой - правда, ненадолго - прошло легко. Махая ей из окна автобуса, я чувствовала странное удовлетворение, будто случайно покорила небывалые вершины.       За окном мелькали цветущие деревья, справа от меня с кем-то переписывалась Нана-сан, а в голове было до того пусто, что можно было закрыть глаза и ощутить приятную лёгкость внутри и вокруг себя.        — Такеши-чан, — женщина убрала пейджер и осторожно коснулась моей руки, — можно с тобой поговорить?        — Я не лучший из возможных собеседников, но почему бы и нет? Вы хотите поговорить об искусстве, политике или, может, — я поиграла бровями, — о болезнях сердечных?       Нана слабо улыбнулась:        — Знаешь, я всё время забываю, что ты намного взрослее Тсу-куна. Это даже смешно: разница в полгода, а такое ощущение, что в жизнь... Но... Я не знаю, о чём этот разговор. Мне просто хотелось бы узнать, что ты думаешь о... В общем, я хочу тебя кое о чём спросить. Ты же не против, Такеши-чан?        — Не беспокойтесь, я скажу вам, если не захочу отвечать.        — О-о-ох... — женщина устало откинула голову. — Ну, я тогда начну? Такеши-чан, у тебя, — она замялась в попытке верно подобрать слова, — есть люди, за которых ты готова умереть?       Против воли из горла вырвался смешок:        — Хо-хо. Умеете же вы вопросы задавать, Нана-сан, — я потёрла глаза, чтобы взять небольшую отсрочку для ответа. — Ну что ж? Мой ответ: нет. У меня нет людей, за которых я готова умереть. Наш менталитет предусматривает спокойное отношение к своей смерти, но никак не безразличное отношение к своей жизни. А если я готова, то есть, в принципе, рассматривала такой вариант - умереть за кого-то, то мне мало того что плевать на себя, мне плевать на этого "кого-то". Собственная смерть освобождает тебя от всех земных долгов, вешая их на других людей. Так что - нет.        — Ммм... — Савада посмотрела на меня внимательнее. — Интересная точка зрения. А жить? Ты смогла бы жить ради кого-то?       Я коротко хохотнула:        — Ну и любите же вы этого загадочного "кого-то", Нана-сан. В принципе, мы и так живём потому, что чувствуем благодарность к родителям и опутаны множеством социальных связей. Но вы, я думаю, подразумевали совсем не это. Жить ради кого-то, когда жить совсем не хочется, да, Нана-сан? — получив в ответ кивок, я продолжила. — Нет, Нана-сан. Так жить - это не уважать само понятие жизни. Это не дышать, не плакать, не ошибаться и не радоваться. Это просто существовать. Как растение. Хотя, зачем это я оскорбляю растения? Как амёба. Ей в принципе плевать на всё, пока есть еда. Ни мозгов, ни чувств, ни социальных связей. Одно отличие: у вас вместо еды - "кто-то". И то, скорее всего, ненадолго.       Женщина вскинула голову, напряжённо вглядываясь мне в лицо:        — Ты правда так считаешь? А как же мать, которая живёт ради ребёнка?       Я достала из рюкзака бутылку газировки, беря паузу. Нафига я вообще согласилась на этот разговор?        — Здесь, как и везде, всё сложно, — я сделала небольшой глоток. — Вот например: вы живёте ради своего ребёнка, вбухиваете в него силы, время и деньги, которые, возможно, в какой-то момент всё-таки хотели потратить на себя. Вы видите своего ребёнка в будущем исключительно великим скрипачом. Ребёнок вырастает и понимает, что он хочет конструировать космические корабли, а не наигрывать произведения Сарасате и Вьетана неблагодарной публике. В итоге конфликт. Невосполнимые траты - вы ведь посадили здоровье, вкалывая дорогому дитяте на репетиторов, и упустили мужчину своей мечты - против вполне естественного желания свободного выбора - почему ребёнок должен отдуваться за ваш выбор? Вы скажете, что виноват ребёнок: надо было раньше определяться с целью в жизни. А я вам скажу, что виновата мать: она не спрашивала у ребёнка, чего хочет он, и не слышала, когда у него хватало смелости говорить. Она всего лишь хотела доказать себе и обществу, что она-то хорошая, она-то молодец. Не смогла реализоваться как самодостаточная развитая личность, так хоть реализуется, как мать. И общество, возможно, действительно будет с ней солидарно и даже поругает дитятю: ай-ай-ай, нельзя быть таким неблагодарным. Вот только в реальности это самое общество не может знать всего: как ребёнок несколько раз вынимал мать из петли - она же не хотела жить, вы не забыли? - как она шантажировала его тем, что не заплатит ни йены за обучение, если он решится бросить консерваторию, как срывалась на нём по мелочам - этого никто не видел и этого никто не скажет. Даже этот ребёнок. Потому что он уже наглотался такого количества, — я запнулась, глотая резкое слово, — претензий и от матери и от общества, что теперь... Теперь ему плевать. Пусть думают, что хотят, лишь бы его больше не трогали.        — Ох, — Нана опустила глаза. — То есть, про жизнь ради мужчины, которого ты любишь, у тебя можно даже не спрашивать?        — Ну, это как вы хотите. Правда, я не ручаюсь за то, что мой ответ придётся вам по душе. Мы по-прежнему можем свернуть эту тему и поговорить о чём-нибудь нейтральном.        — Нет-нет, Такеши-чан. Ответь мне, — её взгляд потерял робость, в одно мгновение приобретая решимость, — почему ты не стала бы жить даже ради любимого мужчины?        — Всё просто, — по сравнению с предыдущим вопросом, конечно, — Нана-сан: если я люблю его, я живу ради него, если мы любим друг друга, то я живу рядом с ним. Внимание, вопрос: зачем мне жить ради человека, которому я, мягко говоря, индифферентна? Я что, являюсь рахитной личностью, не способной найти более подходящие стимулы и мотивации для жизни? Я не смогу окунуться с головою в работу? Хобби? Жизнь друзей? Или во всё это... Эй, Нана-сан, — в уголках её прикрытых глаз блеснули слёзы, — вы... Плачете?       Женщина улыбнулась, доставая из сумки платок:        — Ничего, Такеши-чан. Я сейчас подсоберусь немного и успокоюсь. Сейчас.        — Да ладно вам, Нана-сан, — я приобняла её, ласково поглаживая по плечам. — Ничто не облегчает лучше слёз. А если обычно вы не плачете, то это не значит, что вам вовсе нельзя этого делать. Мы сейчас подъезжаем ко второму месту отдыха, — в окне ярким светом мелькнули вывески забегаловок, — так что поплачете, глотнёте винишка в кафе и... Ну, вам должно стать легче.       Мы вышли из душного автобуса в вечернюю прохладу и по просьбе Савады расположились на ближайшей скамейке. Стало зябко.        — Ты такая добрая, Такеши-чан, — она доверчиво прислонилась лицом к моему плечу. — Жаль у меня в своё время не было такой подруги.       Это слепое и бездейственное ожидание того, что кто-то сильный и хороший придёт, чтобы спасти тебя, мелькало и в словах, поступках, а, точнее, в их отсутствии, Тсунаёши — теперь хотя бы было видно, откуда это: генетика - та ещё штучка.        — Что, — я недоверчиво прищурилась, — ваши друзья не говорили вам того, что говорю сейчас я?       Нана надломленно рассмеялась, тихо прикрывая лицо руками:        — Говорили. Только я их не слушала.       Отчего-то по губам скользнула циничная усмешка:        — С чего же вы тогда взяли, что со мной было бы иначе?        — Ты умеешь подобрать слова. Ты почти бьёшь ими. Хлёстко, наотмашь, чтобы мозги на место встали. Мои друзья так не умели, — они, должно быть, просто жалели вас и ваши чувства. — Да и, — послышался тяжёлый вздох, — не друзья мы больше.       Я осторожно положила руку на голову Савады — Тсунаёши как-то рассказывал, что в плохие дни его мама приходила к нему и просила поперебирать волосы, чтобы помлеть в тепле родного человека и выбросить из головы все тяготы — и, легонько двинув пальцами по тяжёлым прядям, заговорила:        — Зря вы так, Нана-сан. Они, может, и совсем не против с вами пообщаться. А даже если и нет, то лучше поговорить и отложить этих людей, как старые фото, на полку воспоминаний, не мучая себя сомнениями и мыслями о том, как всё могло бы сложиться.       Она подняла голову и посмотрела мне в глаза:        — Думаешь?        — Знаю.       Пошарив по карман стареньких джинс, Савада вынула пачку сигарет, обращаясь ко мне:        — Я закурю?       Я достала из кармана спички, зажигая одну:        — Конечно.        — Ну, — Нана, закашлявшись, прикурила, вытирая выступившие в уголках глаз слёзы (у неё каждый раз, похоже, как первый), — может, ты и права. Может, они меня не сразу пошлют, а чуть повременят.        — Вряд ли вас пошлют, Нана-сан. Школьные друзья это воспоминания, которые на фоне вечного стресса работы и воспитания отпрысков становятся глотком воздуха, напоминанием о том, что все мы люди, которые когда-то были весёлыми и беззаботными.        — Да, да... — Нана затушила так и не докуренную сигарету. — Ну что, пошли назад?        — Ага. Жвачку?        — Конечно, — закинув подушечки Lotte в рот, Савада удивлённо округлила глаза, — и как ты всё время угадываешь, какую жвачку я хочу?       Беззаботно пожав плечами, я, чувствуя на сердце приятную лёгкость, прикрыла глаза: в этой череде непростых вопросов она не задала самого сложного: есть ли у меня люди, ради которых я убивала готова убить.

***

      Стул с грохотом влетел в стену.        — Ямамото, — Кёя, громко вдыхая и выдыхая, чтобы успокоиться, медленно подошёл ко мне, — здесь ведь нет твоего травоядного, — он остановился так близко, что я могла ощутить его дыхание и увидеть, как темнели его глаза, — я могу и тонфа достать.        — Хибари, — я прищурилась, снисходительно скаля зубы, — ты, кажется, забыл, что в прошлый раз тебе гортань выбил не Сасагава, а я. Так что захлопни свой хавальник и веди себя по-человечески, а не как неандерталец, который непонятно как дожил до двадцать первого века.       Парень мгновенно отпрянул, словно обжегшись:        — Говори что хотела, и выметайся!       В противовес горячности Хибари, я контролировала не только интонации, но и громкость, говоря тихо и насмешливо:        — Я уже озвучила свой вопрос. Но раз твой мозг настолько мал, что не в состоянии воспринимать человеческую речь с первого раза, то я, так уж и быть, повторюсь: почему Ватанабэ в больнице?        — Он опять приставал к Сато, а мы, — едко выплюнул он, подчёркивая, что это не только его вина, — кажется, договорились, что делать в таких случаях.        — Договорились? Дорогой, — я шагнула к Хибари и, деланно-ласково пригладив отвороты его пиджака, резко притянула этого придурка к себе за галстук, — мы договорились о двух ударах по печени. А ты? Перелом правой руки в двух местах, выбитые зубы и отбитые почки. Ты в курсе, — елейно протянула я, — что он собирается катать заяву на весь Дисциплинарный комитет?       Кёя дёрнулся:        — Мой отец...       Я вежливо приподняла брови:        — Твой отец? Да нихрена твой отец, лапуля. Ватанабэ собирается привлекать СМИ, и с такой расстановкой сил, уж извини, твой отец сможет помочь, только если он - сам Господь Бог!       Кёя замер, просчитывая варианты и исходы, а я, отпустив, наконец, галстук, взяла бумагу и карандаш и протянула ему:        — Сядь. И напиши мне имена всех, кого за этот неполный месяц вы успели отдисциплинировать.       Недоделанный глава Дисциплинарного комитета тяжело посмотрел на меня исподлобья:        — Что ты задумала?        — У меня свои методы решения проблем.        — Что, — Кёя злорадно усмехнулся, — так нравится разгребать дерьмо за другими?        — Нет, — я растянула губы в приторно-нежной улыбке. — Просто ты со своим обезьяним интеллектом сейчас наворотишь ещё больше, а убирать всё равно буду я. Так что давай, доставай свой журнальчик и пиши.

***

      Где-то в рюкзаке громко завибрировал телефон. Тихо чертыхнувшись, я выпуталась из проводов и, достав мобилу, ответила на звонок:        — Алло.       В трубке что-то тренькнуло, звякнуло, и весёлый голос отозвался:        — Привет, Тако-тян.        — Привет, Сэнко-чан, — максимально спокойно выдохнув, я призвала в помощь всё своё занудство. — В который раз напоминаю: я не Тако, не Кеши, не Тоши и даже не Шин. Я Такеши. И чем, блин, тебе моё имя не нравится?        — Оно мужское, — капризно протянула моя собеседница.        — Про Тако и Кеш и не знаю, Тоши - женское, но Шин? Шин-то тоже мужское имя!       От меня отмахнулись:        — Да ладно тебе! Я, между прочим, по делу.        — Какое у тебя ко мне может быть дело в, — я перевела взгляд на часы, — пять пополудни? Ты же знаешь, что я в это время дня - ни на что не способное чмо.        — Прям-таки чмо? Прям-таки ни на что не способное? Даже до магазина дойти не сможешь? И свинины мне на ужин купить? Мне, — Сэнко неловко кашлянула, сбавляя обороты, — конечно, немного неудобно просить тебя об этом, но у меня давление сегодня скачет, как ненормальное, а Кёя будет поздно. Не откажешь в просьбе своей больной старушке?       Остановив самопроизвольное закатывание глаз (ни одна просьба Сэнко не обходилась без совершенно ненужных реверансов), я ответила:        — Через полчаса буду у тебя.        — Спасибо! Я тебя уже жду.       Через полчаса я и правда ввалилась в дом Хибари, громким стуком оповещая о своём прибытии.        — Таке-чан, — Сэнко выплыла из гостиной, на ходу приглаживая волосы, — ты всё-таки пришла, — она легко приобняла меня, чмокнув в губы. — Я-то думала, что ты просто готова сказать всё, что угодно, лишь бы отвязаться от старой и больной меня.       Я возмутилась:        — Женщина! Тебе всего лишь двадцать восемь!        — Это совершенно не мешает мне быть старой и больной. Разувайся и пошли, — Хибари ушла вперёд, захватив пакет. — О! — раздалось с кухни. — Свиная вырезка? Да я же пошутила! Могла бы и курицу купить. Ты же, наверное, все карманные деньги на это потратила!       Ну, допустим, не все и даже не половину (своевременная экономия на мороженках и шоколадках творит чудеса), но это мы опустим:        — Чтобы ты потом плакалась своему недалёкому братцу о том, — зайдя на кухню, я взглядом нашла кувшин с водой и, только осушив его не меньше, чем на треть, договорила, — что я на тебе экономлю?        — Да не плакалась бы я, — обижено протянула Сэнко и тут же бросила на меня пронзительный взгляд. — Кстати, ты с ним виделась?       Я достала из кармана телефон и перевела его в звуковой режим. Хибари это не провело: она взяла петрушку и салат, но так и не спустила с меня глаз, по-прежнему ожидая ответа. Едва поморщившись, я отозвалась:        — С кем?        — Ну, с моим недалёким братцем?        — Слушай, у меня сегодня костяшки вроде не сбиты, прочих повреждений тоже нет... С чего ты взяла, что мы виделись?       Сэнко задумчиво прищурилась, доставая нож и разделочную доску:        — Когда я звонила, у тебя было какое-то странное "Алло". Как будто агрессивное что ли? После Кёи оно у тебя всегда такое.        — Да нормальное у меня "Алло" было!        — Так вы...        — Виделись, виделись! Всё? Довольна?       Сэнко спрятала победное ликование в чуть приподнятых уголках губ и, проигнорировав мой вопрос (в принципе, он был риторическим), продолжила:        — Ну, вот, смотри, вы с Кёя-куном сегодня уже встречались, но ни у тебя, ни у него - в крайнем случае, об тебя - костяшки не разбиты. Вы впервые за долгое время смогли не дойти до рукоприкладства. Чем не повод забыть ваши детские обиды?       Я скривилась:        — Не я это начала, не мне это и заканчивать.        — Но, — возразила подруга, — может...        — Не может, — отрезала я. — Блядская натура твоего брата, как и любого человека, такова, что пока ты ему позволяешь - он будет расширять свои личные границы за счёт твоих. Если это цена моего с ним мира, то к чёрту такой мир.       Из взгляда Хибари исчезла вся лёгкость и простодушие, уступая место непонятной горечи:        — Как же вы всё-таки похожи.       Я вопросительно приподняла брови:        — Так сильно?        — Ты не представляешь, насколько.       Я нервно рассмеялась, скрывая дрожь омерзения:        — О, ну, спасибо! Всегда мечтала быть похожей на неотёсанного неандертальца, неспособного говорить с людьми словами через рот.        — Да-а-а? — ехидно протянула подруга, заинтересованно подавшись вперёд. — И через что же он тогда говорит?        — Через тонфа. Силой.       Сэнко секунду удерживала серьёзное выражение лица, но, поймав мой взгляд, громогласно расхохоталась:        — Ты чудо, Такеши-чан! Оставайся на ужин.       Хлопнула входная дверь, и из прихожей тошнотворно-знакомым голосом донеслось:        — Я дома, оне-чан. А у нас что, гости?       Улыбка медленно, но неотвратимо превращалась в оскал. Кёя будет поздно, да, дорогая?        — Хн. Я, пожалуй, пойду.       Сэнко обняла меня сзади:        — А я не спрашивала, Кеши-чан. Оставайся на ужин. Видишь? Никакого вопроса.       В дверях изваянием застыл Хибари-младший:        — Сэнко...       Она выглянула у меня из-за спины:        — Да, Кёя-кун, у нас гостья. Моя любимая и до чёртиков обожаемая Такеши-чан. Ты же не против?       Кёя растянул губы в фальшивой улыбке:        — Конечно, Сэнко-оне-чан. Я не против. Она, — его отчётливо передёрнуло, — будет ужинать с нами?       Хибари опустила руки и вернулась к так и недорезанной зелени:        — Не задавай глупых вопросов, Кё-кун. Конечно будет. Иди переоденься, а мы с Таке-тян пока кое-что приготовим. Правда, Таке-тян?       Гнев стучал в висках, предательски нашёптывая, что все двери открыты, а меня никто не держит - я могла испариться из этого дома быстрее и тише, чем пришла. Но почему я не могу уважить не такую уж и сложную просьбу болеющего человека? Почему я не могу отнестись к этому с долей самоиронии и снисхождения? Если даже Кёя, худо-бедно, но смог?       Я тяжело выдохнула:        — Что готовим, Сэнко-чан?        — Отбивные с ананасами и сыром. Ты же купил ананасы, Кё-кун? — добавила она громче.        — Конечно, оне-чан.