Умбрия

— Ты должен будешь всё мне рассказать, когда приедешь. Каждую подробность, слышишь? Она сидела на старом покрывале, расстеленном под большой раскидистой сосной. Он лежал рядом, прямо на траве, зажмурив глаза. Пальцы ее левой и его правой руки вели друг с другом причудливую игру. — Да-а, — протянул Филиппо, не открывая глаз, — я для того туда и еду. — Нет, ты едешь писать отчет для Папы. — Это будет жалкая тень моего отчета тебе.       Было жарко, поэтому сегодня Филиппо привел Антонию сюда, в пахучую сосновую прохладу. Крыши города виднелись внизу, вдалеке, и красная черепица, млея на солнце, терялась в яркости летнего полдня. Они не виделись до этого четыре дня. Словно маленькая сонная муха залетела Филиппо в голову мысль о том, что Антонии, должно быть, было непросто вырваться к нему на целых два часа, и он хотел даже спросить её, что она сказала матери, но от попытки сформулировать вопрос мысль испуганно улетела. Всё вокруг было залито молодым и теплым светом. В траве что-то жужжало в двух разных регистрах. — Не хочу никуда ехать, — сказал Филиппо. — А я бы хотела. Ты знаешь, я семнадцать лет прожила в одном маленьком городке, и иногда бывала в соседнем. Когда мы оттуда уехали, мне было так удивительно. Каждый новый городок, который мы проезжали, был хоть в чем-нибудь другой… В первом была огромная главная площадь, а во втором почти все ставни выкрашены в синий. — Но ведь потом они все стали казаться одинаковыми, да? — О нет, нет. Потом была Сиена! — А, ну это исключительный случай. Пожалуй, впечатлений от Сиены тебе могло хватить до самой Перуджи. — Нет, до Перуджи еще было озеро, Филиппо. У меня захватило дух! Такое пространство — и всё вода, и птицы над ней кричат, и холмы на другом берегу — так далеко, что в дымке. А потом — Перуджа, — тут она остановилась и как-то засмущалась. — И что ты подумала о нашем городе? — Что он лучше всех, — сказала она спокойно. — В самом деле? — Да.       Вдруг что-то большое и знакомое опустилось Филиппо на сердце вместе с вздохом. И он сказал, сам не зная зачем: — Перуджа довольно тяжелый город. — О чем ты? — Ну мы вот были в Ассизи с тобой — он легкий. Белый, светлый, весь куда-то вверх. — В Перудже тоже много высоких башен, и горы. — Да тут не в горах дело. Он весь — нет, он хороший, и я люблю этот город, конечно, — но он такой плотный, такой подробный, и в нем каждый камень что-то такое помнит, чего, может быть, и не стоило… — Так это просто потому что ты тут живешь, — улыбнулась Антония, — и так хорошо его знаешь. — Да, наверное. Потому что мы тут живем. Вот уже сколько столетий. Он умолк, а потом добавил: — И всякое поколение делает только тяжелее. — Расскажи мне, Филиппо.       Он поднялся, чтобы сесть рядом с нею. Антония была так красива в этот миг, так прямо смотрели ее страшные глаза, и губы немного сжались. Ей было важно. Она, конечно, слышала от соседей все сплетни о том, что произошло в тот далекий день, но теперь хочет — нет, требует, — чтобы он все рассказал сам. Он решил не вилять и горько усмехнулся. — Расскажу. Скрывать тут нечего, такое не скроешь. Филиппо начал, не глядя на нее. — Знаешь, Антония, тогда ведь не то что меня — даже отца моего не было на свете. Когда я думаю о том, что прошло уже целых полвека, мне с трудом в это верится. Невозможно в здравом уме придавать такое значение тому, что было настолько давно, — Филиппо все еще пытался улыбаться. — Время бывает довольно относительно, — заявила девушка, глядя прямо вверх над собою в ясное летнее небо. Её собеседнику стало немного не по себе. — Этот город — Перуджа — был тогда чем-то вроде нашего сарая. Можешь себе представить меня, наделенного абсолютной властью? — Легко. — А я вот нет, — сказал он несколько обиженно, - впрочем, и тогда, пятьдесят лет назад, ее не было ни у кого в отдельности. Город принадлежал роду. В сарае ведь тоже так — в одном углу лопата деда, в другом — тетина старая прялка. Иногда, если владельцев много, сарай оказывается слишком тесен, — Антония уже могла заметить, как сложно ему было сохранять этот веселый тон, — Все начинают толкаться, кто-то чувствует себя обиженным, и начинается… — И чем дальше, тем менее интересна сохранность сарая и его содержимого. — Ты зришь в корень. — А ты сам придумал эту неодушевленную метафору? — Да. Но я думаю, действующие лица моей истории после трех бокалов согласились бы на неё. После первого они еще были отцами и хранителями любимого города, защитниками жителей и даже вполне различали в утвари живые лица. Но ты права — чем дальше, тем хуже. Наше семейство много лет воевало с другими знатными семьями города, например, с Одди — там были настоящие битвы. Но к исходу прошлого века в городе не осталось никого, кто мог бы составить нам конкуренцию. Почему-то в таких ситуациях никогда не наступает долгожданного благоденствия. Что-то у людей чешется. И вот в 1500 году молодой Асторе Бальони задумал сыграть свадьбу. Конечно, он хотел, чтобы это была самая яркая свадьба за всю историю города. Можно даже сказать, что ему это удалось. — А кем он приходился тебе? — Асторе был двоюродным братом моего прадеда Грифоне, но значительно моложе него — на момент свадьбы Асторе было около тридцати, а мой прадед уже двадцать лет как умер. Асторе был ровесник моего деда. Так вот: он задумал жениться. На свадьбу приехало, конечно, все семейство, и много кто ещё, её, как полагается, праздновали несколько дней. Весь город был разодет, пьян и весел. А утром 15 июля оказалось, что новобрачный убит в своей собственной спальне. И отец его — убит. И еще трое из нашего благородного семейства. А сделано это руками членов все того же благородного семейства. Филиппо умолк, вглядываясь в башни города. Антония ничего не говорила. — Заговорщиков, — Филиппо продолжил тихо, — было четверо. Один — дальний родственник, распутный и злой человек, как рассказывают про него теперь — Джироламо делла Пенна. Симонетто, дядя дяди Федерико, как-то раз даже невзначай спросил своего отца, нельзя ли Джироламо убить. Видимо, какая-то смутная опасность от него чувствовалась. — Но отец не разрешил? — Да, он не хотел кровопролития в семье. Иронично. Второй был Карло Бальони из младшей ветви, промотавший свою долю наследства. Он ничего особенно не умел и не любил. — Как рассказывают теперь? — Да. Он только неплохо умел говорить с народом. Однако, по-видимому не так уж и хорошо, потому что когда 15 июля он собрал горожан в зале Ратуши и попытался им все объяснить, они не слишком воодушевились. — Что же он им сказал? — Я не знаю, — ответил Филиппо и понял, что никогда раньше об этом не задумывался, — пожалуй, и умелому оратору было бы непросто оправдаться. Но этих обиженных родственников обычно не вспоминают. Они бежали при первой возможности. Другое дело — Грифонетто Бальони, — голос Филиппо дрогнул, — Он был красавец. Все рассказы о нем почему-то непременно начинаются с того, что он был красавец, — от внимания Филиппо не ускользнуло то, как Антония посмотрела на его лицо, наклонив голову влево, и страшная смесь блаженства и ужаса подступила к его горлу, — и жена у него была красавица. У них было четверо прекрасных детей, а еще Грифонетто был самым богатым из всего дома. Он жил как молодой король — в роскоши, довольстве, уважении. Я никогда не мог понять, чего ему не хватало. Принято во всем винить его незаконного дядю… — Кого-кого? — улыбнулась Антония. — Незаконнорожденного сына его деда. Как еще назвать эту чудесную степень родства? Грифонетто с братом росли без отца, и этот дядя сильно на них влиял. Он был еще не стар, ему не было сорока. Как старший товарищ, но, конечно, не равный по статусу. Говорят, что он и натравил Грифонетто на собственную семью. Он якобы убедил Грифонетто, что Джанпаоло — отец дяди Федерико — спит с его прекрасной женой. Но я в это не очень верю. То есть, может быть он ему это и говорил, но убили ведь не одного Джанпаоло… Точнее, Джанпаоло-то как раз не убили. — Я запуталась в твоих родственниках. Как, говоришь, звали этого незаконного дядю?  — Филиппо, — сознался Филиппо, — носи он нашу фамилию, он был бы моим полным тезкой. Это не так важно, кто кому кем приходился. Они были одна семья. Как мы. А ночью с балкона Гвидо бросили огромный камень — то был сигнал, и началась резня. Когда заговорщики стучались в спальни, им, — понимаешь? — открывали двери, потому что узнавали их голоса. Асторе убили прямо на глазах, у молодой жены, которая пыталась спасти его. Её и саму ранили. А старый Гвидо пытался обороняться, но уже не имел достаточно силы. Симонетто поначалу отбился и выбежал из дома, но его все-таки убили, — Филиппо говорил тихо и быстро, — Я в самом деле не знаю, Антония, не понимаю — почему? Я всю жизнь думаю, думаю… — Никто не ответит тебе на этот вопрос. — Никто. Джанпаоло спасся в ту ночь, он успел выбраться из дома, пока заговорщики убивали его слугу, которого впотьмах приняли за него. Он прятался у каких-то студентов, а потом в темноте вышел из города. Удалось спастись братьям несчастного Асторе — Джентиле и Гвидо. Дядя Гвидо в детстве рассказывал мне, как шестнадцати лет перепрыгнул через переулок св. Лаврентия с крыши дома на крышу церкви. Я удивлялся и радовался его былой силе, а потом узнал от отца, при каких обстоятельствах это случилось. Он убегал от своих родных, которые ночью пришли в его дом, чтобы убить его. — Это ужасно. — Ужасно. Его отца и брата в ту ночь не стало. И понимаешь еще в чем дело: там было задействовано немало наемных людей, просчитано время — то не была вспышка гнева, то был план. Они дождались этой свадьбы, они всё просчитали и пришли под кров своих родных как хладнокровные убийцы. Утром в городе остался лишь один взрослый мужчина нашей фамилии, не принимавший участия в заговоре. Это был мой дед. Его звали Орацио, он жил в нашем замке. Он был родной брат Грифонетто. Антония понимала, почему дрожал его тихий голос. — Может такое быть, что он знал? — Когда всё закончилось, он клялся на Священном писании, что не знал. Однажды, когда мой отец и дядя Гвидо ссорились, я слышал, как дядя крикнул: «Это наверняка была другая книга!» Они две недели не разговаривали. — Твой дед и Грифонетто были дружны? — Да, они хорошо ладили. Нет ничего удивительного, что родного брата Грифонетто убивать не стал, даже если тот и не был с ними заодно. Но мог ли он не знать? И что бы сделал, если б знал? Отец свято верит в его невиновность, приходится верить и мне. Дед рассказывал ему, что в наш замок посреди ночи постучались Зенобия с детьми и мать Грифонетто и Орацио, Атланта. Они и рассказали, что произошло в квартале, ведь замок от него далеко. Они рыдали всю оставшуюся ночь. Атланта велела разыскать детей Джанпаоло и привести в замок под её защиту, никто из них, к счастью, не пострадал. Дядя Федерико помнит эту ночь, ему было тогда восемь. Помнит, как стены замка дали ему почувствовать безопасность. Весь день мой дед сидел в своих покоях и принимал только мать. Около полудня в замок заявился Грифонетто. Он умолял мать и жену простить его, стоя у входа, но его так и не впустили. Кажется, днём он уже понимал, что наделал и что его ждет. Он бросил тогда матери — это все слышали — «Ты не хочешь говорить теперь со мной, но знай — скоро ты захочешь, а будет поздно!» — Его убили? — Выжившие в тот же день собрали людей за стенами города и вернулись. Грифонетто защищался, город взяли боем, но взяли, конечно. Его люди не слишком отчаянно за него стояли. Его поймал Джанпаоло, тот самый, который якобы спал с его женой. Джанпаоло сказал ему: «Убирайся. Я не стану проливать свою родную кровь, уподобляясь тебе». И Грифонетто уже хотел уйти, но кто-то не выдержал. — Кто-то? — Я слышал две версии. Официальная — что тот удар нанес один из верных людей Джанпаоло или Асторе, потрясенный предательством Грифонетто. О другой шепчутся — говорят, что это был сам Джентиле Бальони, потерявший отца и брата. Когда прибежали Атланта и Зенобия, Грифонетто был еще жив, но говорить не мог. Все прятали глаза. Он умер у матери на руках.       Они молчали, и даже лесные насекомые притихли, и ветер не смел тревожить ни сосны, ни траву. Тишину решилась нарушить птица, заоравшая вдруг неподалеку смешным и настойчивым голосом. Её крик выражал какую-то сложную мысль, и Антонии пришлось улыбнуться. Словно слабый солнечный блик, появилась улыбка и на лице Филиппо. — Когда старики ворчат, что уходит грандиозная эпоха, я всегда думаю «И слава Богу!» Пусть уходит, и чем дальше, чем лучше. Они все были смелые, сильные, с красивыми античными профилями и именами, но что они творили-то, как это понять? Рафаэль был прекрасный художник, великий, но он написал Грифонетто в образе Христа! — Христос, кажется, был не самым рьяным защитником семейных ценностей. — Над Ним просто так же живописно рыдала мать, над молодым и мертвым! Сцена небесной красоты. Мне кажется, нам стоит пересмотреть наши представления о красоте, если они вот такие. Впрочем, ладно, Рафаэлю всего лишь заплатили за это денег. Антония забавно поморщилась. — Художник тоже человек, ему надо что-то есть, милая. — Кто же ему заплатил? Не вы ведь? После всего, что сделал Грифонетто… — Мы. Ну то есть Атланта. Она прожила остаток дней в таком глубоком горе, что никто не посмел ей возражать, когда она заказала эту картину. Но тогда это была просто картина, а теперь это Рафаэль, наши теперь немного даже гордятся. Зубами поскрипывают, но гордятся. — Ты прав, — сказала Антония и положила руку ему на плечо, — всё это в прошлом. Пугающая история, которая была и прошла. — Сегодня я верю в это, — ответил Филиппо, ощущая, как мурашки разбегаются по его телу от её руки. А про себя подумал: «Да, теперь всё не так. Может быть, стоит сказать за это спасибо Папе, а вовсе не ходу времени. Хотя, в сущности, какая разница?» — и больше не думал о грустном до самой разлуки с Антонией.