Умбрия

      Все на свете настойчиво двигалось к лету, и лето наступило. День шел за днем, час за часом — медленно и упоительно. Филиппо и Антония были вместе.       Кроме Манчини и старой служанки Капелли об этом никто не знал. Они виделись редко, украдкой, чаще всего в саду — неподалеку от стены, но подальше от дороги из города.       Надо сказать, они были вместе еще не в последнем значении этих слов. Они всего только сидели на траве и говорили о всякой ерунде, шутили, дразнили друг друга. Самыми интимными моментами их встреч являлись те, когда они оба вдруг замолкали. Антония побаивалась этих мгновений, лицо Филиппо вдруг становилось серьезным, и он смотрел на нее так, как смотрят на великие произведения искусства. Нет, даже не совсем так. Она понимала, что это значит, и он понимал, что она понимала, и что-то было в этом такое тягучее, сладкое, но немного страшное. Они могли так молчать довольно долго, и всякий раз неловко было снова начинать разговор, и он почему-то непременно начинался исключительно глупо. А все-таки ничто на свете не омрачало прелести этих свиданий. «Я сам не знаю», — пожимал Филиппо плечами, когда рассказывал об их встречах Лоренцо, — «Уставимся друг на друга и смотрим, как два идиота, а так почему-то хорошо!»       Филиппо с грустью думал о том, что все это кончится, когда он уедет в Швейцарию. Его расчет на то, что разлука лишь усилит их взаимное притяжение, не особенно помогал. Когда они сидели под большой старинной яблоней на свежей и полной жизни июньской траве, когда она нежно клала голову ему на плечо, а солнце — прощальные лучи на окрестные холмы, ему казалось, что ничего усиливать не надо. Всё, что в этом мгновении можно было изменить, изменило бы его к худшему.       Лоренцо долго и уныло зубрил конспекты для какого-то очередного экзамена, и порой выбирался для этих целей все в тот же яблоневый сад. Однажды Антония и Филиппо наткнулись там на него. Филиппо, как и всегда, был рад его видеть и приветствовал его очередным бодрым подколом. Он представил Антонию и Лоренцо друг другу и еще минут пять радостно разговаривал с ними обоими прежде чем заметил, что девушка ужасно смущена. Она покраснела и смотрела куда-то в сторону, однако не выпустила его руки. — Он никому о нас не расскажет, — успокаивал Филиппо Антонию, когда они продолжили свой путь, оставив повеселевшего Манчини учиться под яблоней, — Лоренцо — мой лучший друг. Мы знаем друг о друге столько всего, что просто не можем так рисковать. — Ты что, не доверяешь ему? — обеспокоенно спросила Антония. Филиппо удивился тому, что она не уловила его шутливую интонацию, раньше такого не случалось. — Доверяю, конечно. Он — мой лучший друг. Я просто пошутил. Ну что ты? — Ах, Филиппо, не всё ведь одни шутки. — Может быть ты и права, как знать? Тут уж она не сдержала улыбки. Остаток вечера ничто не нарушало их покоя.       Яблони начинали отцветать. Этого еще нельзя было сказать, глядя на их кроны, в которых нежный белый пока превалировал над нежным зеленым, однако и зелень травы уже заметно перемежалась белыми лепестками. Они падали Филиппо на нос, ловились в конспекты Лоренцо, жемчужинами застывали в золотых волосах Антонии, садились на сутулые плечи довольного Пьетро. Садовник любил эту пору всем сердцем. Наверное, если бы его спросили, он бы сказал, что яблони в первую очередь — чудесные белые цветы, ежегодно на несколько дней наполнявшие собой весь его небольшой мир, а уж потом — плоды. Плоды это хлопоты, их надо стеречь, собирать, считать. С цветами не так, их можно только любить и больше ничего.       Филиппо не совсем забросил хозяйство. Устав от книг, он решил поговорить о яблоках с людьми, которые могли в них что-то понимать. Ему никогда не было сложно прийти на рынок и ни с того ни с сего начать болтать с незнакомцами — торговцами, покупателями, прохожими. Обыкновенно это выходило у него спонтанно, он не ставил себе специальной задачи "сходить в народ" или что-то разузнать. Филиппо просто трепался со всеми подряд под подходящее настроение. С теми, с кем он наиболее прочно цеплялся языками, он шел иногда в таверну пропустить кружку-другую, и всегда безошибочно определял, за кого из собеседников надо платить, а кто обязательно на это обидится. Хоть он и не скрывал своего громкого имени, простым людям было легко с ним. Филиппо чувствовал, что, помимо его собственной природной доброты, причиной тому были и пресловутые «не лучшие времена».       В тот вечер в середине июня, когда он намеренно подошел к продавцу фруктов, сворачивающему на сегодня свою торговлю, Филиппо тоже оказался в таверне в компании троих небогатых мужчин средних лет. Вторым был подозванный торговцем фермер, живший где-то за озером*, а третьим — его новообретенный приятель из Апулии, приехавший на север в поисках новой рассады чего-то там съедобного. — Нет, — говорил фермер, — ваш садовник, синьор, набитый болван. Всем известно, что тля всегда водится там, где муравьи. Подойдите к любому дереву, под которым расположен муравейник, и сами увидите, что на нем нет ни одного целого листа. — О, спасибо! Я давно хотел это выяснить. Я, должно быть, и сам болван, потому что этого не знал. Но теперь знаю, стало быть, уже не совсем. — Вы же не садовник, синьор, — ободряюще сказал торговец, — да вам раньше и незачем было, — и сочувственно вздохнул, — деньги нынче всё дороже и дороже обходятся. И вы, небось, ощущаете. — Да, — также сочувственно соврал Филиппо, — эти новые налоги… — И не говорите! — Что же, все эти сады у ворот ваши? — немного робея, спросил несведующий апулиец. — Да, их пока еще не отобрали. — А та громадная крепость? — глаза чужеземца округлялись. — Ой, про крепость лучше и не спрашивать, — помотал головой несколько захмелевший местный торговец. — Да ладно, отчего же… — заговорил Филиппо, но торговец уже сам начал посвящать гостя в подробности истории города. Опытный фермер ему помогал, а Филиппо почтительно молчал, с интересом и грустью слушая старую повесть о собственной участи. Так иногда надоевшая песня под хорошее вино и из новых уст напоминает о тех чувствах, которые вызвала впервые.       Пожалуй, пришло время последовательно рассказать ее и мне.       Как уже видели апулиец и читатель, над Перуджей высилась огромная крепость. Это было самое большое строение в городе, гораздо больше замка Бальони, который теперь казался таким тесным. Он был старым, этот замок, он достался по наследству деду Филиппо для его небольшой семьи, с одной стороны — как честь, с другой — как не самая роскошная часть. Замок безнадежно устарел к началу столетия, и его реконструкцией никто всерьез не занимался. Влиятельные семьи уже давно переехали в изящные дворцы с расписными стенами, тонкой лепниной, замысловатыми окнами, и семейство Бальони не было исключением. Разным представителям дома принадлежало несколько прекрасных дворцов, стоявших по соседству друг с другом, но на почтительном отдалении от грустного, доживающего свой век замка.       Однако вышло так, что из всех великолепных жилищ дома Бальони выжил только он один.       Что же случилось с дворцами? Их снесли?       Любой из Бальони сказал бы: «Лучше бы их снесли». Лучше бы им сгореть, лучше бы им затонуть в Тибре, лучше бы им провалиться в ад. Но они стали частью папской крепости.       Это была огромная, нечеловечески огромная крепость, которую построили с единственной целью — унизить непокорный город.       «Последний бой» для семейства Бальони состоялся в 1540 году, когда Филиппо было только десять лет. Многие представители семейства находились тогда в изгнании. Изгнание стало результатом предыдущего боя, тогда Родольфо Бальони (тот самый, чье место оставалось пустым во главе стола в зеленом зале), под мрачное ворчание своего неизгнанного тезки и родственника, захватил Перуджу с оружием в руках и убил папского легата. Именно Родольфо в 1540 году призвали из изгнания жители города, когда папское правительство задрало налоги до небес. В городе вспыхнуло восстание. Но силы были не равны, Родольфо и сам вскоре понял это. Пришлось заключить мир — позорный, ничтожный, в результате которого власть окончательно потеряли не только Бальони, но и граждане города — все старинные формы самоуправления были у Перуджи отняты. А еще Папа Павел III, в миру Алессандро Фарнезе, затеял строительство крепости.       Не было никакой внешней причины строить её, и папские власти буквально расписались в этом — на стене крепости красовалась надпись «Ad coercendam Perusinorum Audaciam»**. Она погребла под собою не только дворцы Бальони, не разрушенные, а как бы встроенные теперь в нее, но и целую четверть Перуджи — дома, улицы, церкви, площади. Весь город был повинен в непослушании, весь город должен был быть наказан. Деньги на постройку крепости при этом взимались с горожан.       В знак особой милости за то, что Бальони не решились стоять насмерть до конца, некоторым из них позволили остаться в городе, в старом замке на другом конце Перуджи, а также не отобрали часть сельскохозяйственных земель, обложив их налогами. Конечно, Родольфо должен был уехать навсегда. Некоторые его родственники не согласились на такие унизительные подачки и тоже покинули Умбрию. Некоторые, как мы уже знаем, остались, чтобы ждать.       Апулиец слушал и грустно качал головой, то и дело поглядывая на Филиппо, словно на живой исторический феномен. Тот к концу рассказа, вспомнив все, начал загадочно улыбаться и с интересом ловил взгляды чужеземца. — Как вы только живете, глядя на этот замок каждый божий день! — воскликнул, наконец, он. — Ну он такой огромный, что со временем перестаешь его замечать. Это общий фон моей жизни, с ранних лет. Когда я иду мимо него на свидание к девушке, я думаю о девушке, когда в таверну — о поджидающих меня друзьях, как и всякий из вас. К чему страдать дольше положенного? — А мой отец однажды выступал в совете! — вскрикнул вдруг слегка окосевший торговец, на глазах у него показались пьяные слезы. — Так, — начал расчувствовавшийся фермер, — значит, муравейники все убрать — это раз. Сорняки все убрать — это два. Старые яблони спилите, им уже слишком много лет, и посадите молодые — я вам пришлю саженцы. Сейчас есть новые сорта, которые в наших местах плодоносят прекрасно, я на них не нарадуюсь… — Спасибо! — сказал Филиппо от всего сердца. Ему самому стало себя немного жалко. — Это как же так… Четверть города… — недоумевал апулиец, — и это Святой престол! Было ли Филиппо несколько неловко на следующий день на трезвую голову? О да. Было. Он никому из родных не рассказал об этом разговоре, но саженцы принял с большой благодарностью.