Ведьма Принстона

Поразительны сила и талант властолюбцев. Спустя четыре дня после убийства школяра Браума, Принстон забыл и думать о страшном происшествии, будто бы то было не мистическое необъяснимое явление, а простая базарная кража. Длинная фигура судьи Уильяма словно бы взобралась в каждый дом и прочитала над спящими горожанами хитрые заклятья, испепеляющие страх и беспокойство. На улицах снова объявились люди, и ходили они без оглядки. Ужас деяний этой недели быстро перекатился из реальности в мифическую сказку, кощунственно обсуждаемую в кабаках и на разъездах. Произошедшее легко объяснилось обычным ведьмовским проклятьем, утратившим свою силу, как только первая его жертва свалилась навзничь. Вчера днем, когда Кристофер с присущим ему беспокойством прогуливался, заломив руки, по плоской вершине Тринити-Маунт, со стороны города показалась повозка городского почтамта, развозившего письма и мелкие пакеты по пустоте Йоркского дистрикта. Запряженная лошадью-доходягой, она везла на себе, кроме возницы, еще и груду барахла, спрятанного под синей плащаницей. Кроме ящиков и мешков, Кристофер заприметил на ней и острое безмятежное лицо Алхимика Клайда, скрытого за бирюзовыми стеклышками эскотовских очков. Когда повозка свернула на университетский тракт, огибая холм, Кристофер, не скрывая своего нервозного азарта, пустился бегом вниз, дабы перехватить алхимика у ворот. Ему показалось совершенно очевидным, что Клайд едет в университет отнюдь не за книгами по юриспруденции, а несет какую-то чрезвычайно важную весть. Быть может, случилось очередное убийство. Выбив из себя последний дух, Кристофер успел вбежать в ворота и прислониться к их каменных стенам, тяжело дыша, как раз, когда повозка повернула в их сторону. Когда они с Джимом Клайдом поравнялись, алхимик бросил поверх очков надменный взгляд. Его рот искривился в отрепетированной ухмылке, и он смачно сплюнул Кристоферу под ноги, чуть не замарав ботинки. А потом, усмехнувшись, отвернулся. В ответ, недолго думая, Кристофер схватил с земли кусок зеленеющей от времени черепицы, и, замахнувшись, бросил его в голову Клайда, и пошел назад к холму, спрятав руки под плащ. Даже жалко, что не попал. Оказалось, старый Ректор вызвал алхимика, узнав о скором его отъезде – сегодня Клайд выезжал в Нью-Йорк, а потом должен был немедля уйти с первым же кораблем на Лондон. Очевидно – представить ученому сообществу нетленное уродство мертвой ведьмы. Ректор очень хотел, чтобы Клайд заодно прихватил до Йорка еще и вазу с прахом Браума. Кристофер не знал, что именно Ректор посулил за услугу, но вскоре алхимик выехал из стен альма-матер, сжимая с неудовольствием в руках пузатый керамический горшок, украшенный греческим орнаментом. На этот раз Кристофер даже не думал расспросить его о делах– кому нужен был этот глупец. Вновь было опытным путем доказано, что тщеславие – много хуже и противнее глупости. День прошел, все ближе приближалось время учебных занятий. Университетские разговоры тревожно переходили от описания попоек к обсуждению аристотелевских силлогизмов. Сегодня Кристофер от скуки направился днем в город, чтобы пропустить там кружечку эля и погрузиться в громкие пьяные рассуждения принстонских выпивох и бездельников. Входя в скрипучую дверь кабака, Кристофера ударило запахом пива и квашеной капусты, которой было принято в неограниченных количествах закусывать пойло. Приятно было ощущать, что хаос питейного заведения на самом деле крайне упорядочен – одинаковые, заученные наизусть, лица, располагались на своих местах, обнимая деревянные кружки пышными свалявшимися бородами. В воздухе пало той же гнилью вперемешку с тяжелым, возбуждающим аппетит, масляным пригаром, те же вечные темы жарко обсуждались за столами. Молодая девка, тонкая от болезни, с синей сливой носа (говорят, хозяин – большой любитель поколачивать работниц) привычно отбивалась тяжелым подносом от ухаживаний вдрызг пьяного солдата. По их ленивым движениям можно было определить, что все происходящее вокруг – лишь изображение бурного застолья, превратившееся в традиционный уклад, где каждый знал свою роль. Ничего не поделать, ибо в маленьких городах обычно нечем заняться, и спасаться приходилось сто раз заученными хмельными разговорами и натренированными до автоматизма телодвижениями. Приняв из рук хозяина, коренастого деревенщины с злым левым глазом, дубовую кружку мутного, Кристофер сел и, по обыкновению местного жителя, закинул ноги на стол, как делают лихие кавалеристы. Сам бы он никогда и не додумался о таком жесте – как минимум, это было неудобно, да еще и не подобало настоящему джентльмену. Но Принстон диктовал несколько другие правила этикета, вернее – их нарочитое отсутствие. Сложные времена колонии выражались в отказе от всего английского, включая нормы простой морали. Американцы упивались настроением неповиновения, вызванным суровой британской фискальной службой, и с удовольствием плевали на все, что насаждала Британия, включая культуру поведения в обществе. Хоть даже и себе в убыток. Заезжий путешественник мог бы сказать, что город Принстон целиком состоит из свиней, живущих будто в хлеву, и оказался бы в корне неправ – истинно здесь отлично было видно хитрую этику новой страны, чудаковатую, как наряды индейцев, но глубоко набожную и умную, ровно как и все современное европейское. Даже, рассуждал Кристофер, несколько с перегибом. Вскоре в кабак вошли еще двое – вернее, ввалились, разнося по помещению шум. Кристофер даже обернулся на крепкие мужские голоса, и сразу же столкнулся с суровым взглядом инвалида Ли – безногого начальника городских войск. Этот злой пьяный обрубок, редко слезающий с городских стен, вызывал у студентов массу неприятных чувств, и то было взаимно. Джимсон Ли ненавидел каждого, кто не потерял свои члены в схватке с индейцами или разбойниками, и часто срывал злость на молодых разгильдяях, науськивая на них свою ощерившуюся винтовками когорту. Сейчас он был в худо-бедно приятном расположении духа, к тому же – весьма пьян, и не стал лишний раз обращать внимания на неприятную ему форму колледжа. В харчевню его внес такой же старый морщинистый, однако очень крепкий, старик, заразительно смеющийся. Ли никому не позволял с собой так обращаться – таскать его, словно мешок, и из того Кристофер рассудил, что они старые друзья. Инвалида посадили за соседний стол, и двое принялись ускоренно хлестать все, что попадало к ним во взор. Пиво, эли, бренди – все появлялось и исчезало, старики добрели, все ярче описывая свою блестящую молодость. Слушать их Кристоферу было очень занятно, куда приятнее, чем своих горячо любимых занудных профессоров. В один момент тонкая девушка поднесла им по плошке горячего жаркого, пахнущего душистым перцем и недоваренной картошкой, и Кристофер с удовольствием почувствовал, как в его животе от аппетита переворачивается желудок. Старые вояки принялись уплетать варево, но вместо нахваливания – принялись еду поносить.       - Мясо с гнильцой, - твердо заметил тот, что имел ноги, и старина Ли, пожав плечами, наклонился к столешнице, чтобы по секрету ему что-то поведать. Нет ничего страннее, чем дележка секретами в забитом пьянью заведении, ибо старание шепотом перекричать толпу, приводило к обратному результату – Кристофер отлично слышал каждое слово, потому как сидел рядом с ними.       - То, - заплетающимся языком затянул Ли, оттопырив сизый палец – обоснованно. Давеча ночью у нас полег весь скот. Утром судья ездил в луга, и они там все лежат. Бычки, молодое племя – всех ночью словно небом раздавило. Вонь там стоит – под паром. У Кристофера, хоть он бы и не признался, эль встал в горле и запросился назад в кружку. Повернув голову, чтобы не потерять и словечка, он принял выражение сосредоточенное, разглядывая грязь под ногтями.       - Что, весь?       - От мала до велика, говорю же. Это их медведь подрал - так Судья решил.       - Но медведи так не поступают, - резонно отметил служака – И волки тоже. Они не убьют более, чем сами могут съесть. Наверняка это индейцы.       - Может и индейцы, - подмигнул Ли – Да только тут есть одна загвоздка. Пока ты не приехал, был у нас тут случай. Школяра раздавило точно так же, прямо в стенах лечебницы. Приехал следователь из Нью-Йорка – высочайшая личность. Они с Судьей три часа разговаривали, и сошлись на том, что это ведьминских рук дело. Тот, у которого ноги были на месте, не стесняясь, засмеялся, обнажая черные гнилушки зубов, и хлопнул рукой по столу. От удара варево в плошке брызнуло и размазалось комками по дереву.       - Откуда на старости лет тебе стали мерещиться ведьмы?       - Не мне. Мне никогда ничего не мерещится. Тут все к одному – сначала мы повесили ведьму. Потом рядом с ее телом нашли студента, ровно также всего разодранного в лохмотья. Потом полег скот. И еще, тут самое лучшее. Когда приехал Судья на луг, он, да и прочие сопровождающие, видели, как в сторону города хромец. Это точно был Сид. Ты помнишь его – хромая шельма, вечно себе на уме. А ведь всегда поговаривали, что он связан с темными силами и потому не ходит в церковь. То был, конечно, бред несведущего. Кристофер же знал истину. Чудак Сид – был вовсе не чудак, а самый верный своему делу ученый, хоть и повернувшийся умом. Студенты Принстонского колледжа, не сговариваясь, уважали Сида, но со стороны. Подходить к нему близко – значило, почти наверняка расстаться с жизнью. Его рубище было пропитано блестящими лепестками ртути, на руках вечно красовались красные не зарастающие раны, будто Господь подверг его тело стигматизации. Сид был почти полностью слепым, но передвигался уверенно, запомнив каждый клочок земли от Нью-Йорка до Сент-Клауда. Поговаривали, что он приехал в эти земли в поисках успокоения и новых научных изысканий, давным-давно, когда только открыли Новый Свет. Не было еще ни Принстона, ни колоний, ничего ровным счетом – только Сид. Он построили себе хибару рядом с Тринити-Маунт и заперся в ней, открывая для себя алхимические свойства нового континента. Так он, поговаривают, получил бессмертие, испив ныне позабытую им микстуру, и остался жить на земле, теряя рассудок день ото дня. Развалины лаборатории, лежавшие у кромки леса, мимо которых Кристофер ходил в город, по поверьям принадлежали именно Сиду. Доказать это, конечно, ровно как и опровергнуть, теперь уже нельзя. Сид же превратился в прекрасного городского сумасшедшего, жившего там, где ему придется. Обычно – у городской стены, где варят мыло и потому тепло. Теперь же Сид, по общему признанию – древний алхимик, поставивший колдовство на службу науки, и науку – на службу колдовства, вдруг оказался на месте очередной городской катастрофы. Просто ли он прогуливался мимо и загляделся на развалившиеся в зелени ломти мяса, или же выявил его суть? Но какова все-таки сила Судьи, это Кристофера восхищало. Длинный джентльмен умело выстроил вокруг Принстона иллюзорный мир безопасности, и сейчас, пока горожане еще не знают, что «ведьма» вновь объявилась, здесь было все ровно как и прежде. Сколько дней еще это продлится: один, два? Пока перед ратушей не найдут еще одно разодранное тело, на этот раз опять человеческое? Все труднее Кристоферу было сохранять рациональный ум перед лицом происходящего, похожего на древний миф о чудовище. Но, с другой стороны, Декарт не зря говорил о том, что лишь опыт и факт правят миром, и что не укладывается в их рамки – не столь глубоко нами рассмотрено. Наверняка и в ведьминских штучках есть наука и хитрость природы. Если разгадать ее, то вполне можно вновь переосмыслить этот мир. Кристофер мысленно перенесся в будущее, где его естественно-научный талмуд переворачивает сознание тысяч людей Европейского континента. И пусть это глупо и самолюбиво, но кто не был молод и не мечтал? Поставив на столешницу полупустую кружку, Кристофер изобразил сильнейшее охмеление – пошатываясь, направился к выходу. В конце концов, Принстон – игрушечный городок. Так ли сложно найти в нем одного сумасшедшего? Оказалось – весьма просто. Квартал мыловаров расположился в дремучей окраине Принстона, обтирая боками стену. Найти его по запаху было много проще, чем искать глазом метки – запах топленого жира и трав, растворенных в горячем парящем вареве затмевал прочие ароматы. Летом и зимой от квартала поднимался в небо след пара от больших котлов. Здесь жили не только мыловары, их-то в городе было не более двух домов. Тут же, в непосредственной близости от костровых ям, стояли кузни, артельные мастерские и большая текстильная мануфактура, днем и ночью стрекочущая ручными станками. Но мылом, конечно, пахло много сильнее, чем прочим, и недовольные горожане нарекли клочок города именно в его честь – не из любви к гигиене, просто от миазмов производства так дурно пахло, что кружилась голова. От жилых домиков мыловарни ограждались плотными кольцами складских бараков и казематов, и ходить в местечко было категорически не принято. Во-первых, поговаривали, что испарения дурно влияют на здоровье и слабый телом легко может потравиться, ну а во-вторых - что же можно делать тут, кроме как работать? Одним словом – это была настоящая глушь. Если Принстон и сам был на самой границе знакомого жителям мира, за которой царил хаос и неразбериха, то именно в мыловарнях располагался последний гарнизон цивилизации. Дальше – была лишь пустота и неприветливые пейзажи американских густых лесов. Вход в квартал преграждала яркая композиция – два пугала, установленные на дороге, словно немые стражи. Собранные из неровных палок кресты возвышались над головой, облаченные в красно-изумрудные камзолы французских стрелков – некогда, хозяев этих земель. Вместо голов пугалам достались треснутые глиняные горшки с натянутыми на них зелеными, истлевшими на солнце, шапками, свисающими к земле, как грубые чулки с белыми кисточками. Памятник тяжелых военных кампании и превосходства британского оружия на этой земле стоял на месте брошенного французами братского кладбища – на нем и вырос квартал города. На земле, хранившей кости врага, мыло варилось крепче, а подковы лошадей, по поверью, становились безотказнее. Земля тут была рыхлая и влажная от вечного пара, и Кристофер почти сразу по щиколотку провалился в грязь, чертыхаясь, принялся месить ее сапогами, пробираясь в тесные улочки меж близко стоящих цехов. Тут тоже по-своему кипела жизнь, переливалась вода и стучали молотки, но на улицах не было ни одного человека. Даже детей в этой части Принстона, вечно снующих везде с жаждой исследования, не было и в помине. Мыловарням было нечего им предложить, кроме вони, и правда – вездесущей. В последнее время в колледже поговаривали, что Сид был изгнан из квартала пекарей и теперь отстроил себе жилище из тряпья у Старых замурованных ворот. То оказалось неточным – заложенные ворота давно были заняты грудой мусора, и шалаш Сида Кристофер заприметил по правую руку, в некотором отдалении. Безумный слепец прятался под навесом брошенного солдатского поста, завесив прорехи в стенах и крыше пестрыми тряпками. Кристофер увидел, как Сид беспомощно копошится близ своего дома, сидя на четвереньках и раскапывая палкой глину. Он подошел поближе, и слепец почувствовал мельчайшую дрожь воздуха, развернув в сторону студента свое широкой свисающее с черепа лицо. Более всего Сид напоминал Кристоферу лицом Парацельса, круглого и старого, измученного тягостями жизни. Оба глаза на круглом грушевидном лице были затянуты белой пленкой, через которую пробивалась еле-еле синева глаз и черный зрачок. Старый Сид вблизи походил на статую прокаженного – мускулы на его лице отказывались шевелиться, правая щека мешком ползла вниз, отчего его вечным выражением стала грустная ухмылка. Должно быть, он увидел своими слепыми глазами яркие всполохи университетского плаща и, приподнявшись и поправив мешковатое рубище, уставился на Кристофера. Когда Сид раскрыл с трудом рот и изрыгнул сиплое приветствие, в нем послышался неожиданный испуг:       - Ты нам велишь вставать? Что за причина? Кристофер огляделся по сторонам, боясь, что случайный прохожий увидит, как он разговаривает с сумасшедшим.       - Ты принимаешь гостей?       - Нет. Неужели ты желаешь быть первым? В интонации Сида объявился страх и благодарность. Как бродячая собака, он осторожно приблизился на коленях к Кристоферу, силясь схватить его за руку, оценить, насколько тот был настоящим. Но Кристофер отшатнулся от него.       - Верно, - сказал он – буду твоим гостем.       - Гости, - пространно промычал Сид, поднимаясь на ноги и ковыляя к дому. Говорят, судья Уильям лично переломал ему ноги в первый же день своего правления. Сид пришел тогда к нему в дом, дабы поздороваться и дать новому человеку в городе пару советов. Но Судья уже тогда был человеком жестоким, и, побив сумасшедшего кистенем, выбросил его из своих покоев. После этого Сид якобы и стал нелюдимым – он принялся бояться людей и все больше проводил время в одиночестве, разыгрывая сценки философских диалогов Платона разными голосами. Потом вроде как и это делать перестал, окончательно расстроившись и превратившись в досаждающего городу одним своим существованием глупца. Одернув тряпицу, Сид сделал жест рукой, приглашая Кристофера, и тот вошел, поклонившись. Не потому что желал угодить старику, но от низкой перекладины импровизированного порога.       - Гости, гости, гости. В тесном закутке, где не было пола, и ветер гулял как хозяин, на голой земле лежали тряпки и перья гусей, в которых Сид спал. Однако, был тут и стул, и даже принесенный откуда-то трехногий секретер с черными прогалинами. На нем стояли кривые книжные корешки, склянки и тарелка, наполненная шевелящейся живностью. Подойдя вплотную, Кристофер всмотрелся в фиолетовую жидкость, в которой плавали, подрагивая, белые червячки и раскрасневшиеся куски разорванного по волокнам мяса.       - Не тронь, - зашипел Сид, хватая Кристофера за плечо и отодвигая – Моё. Я нашел. Гостю не нужно это. Гостю другое полагается. Покопавшись в тряпках, Сид протянул Кристоферу мутную бутыль из-под вина и, скуля, принялся ей размахивать, напирая на то, чтобы Кристофер испил за здоровье и благополучие хозяина. Кристофер принял бутылку, и уже на вес понял, что она абсолютно пуста. Вместо вина в ней жил большой мохнатый паук.       - Значит, я прервал твою трапезу.       - Нет, нет, ни в коем случае. Оно еще не готово. Мясо должно постоять, тогда все в нем помрет и можно будет есть. Иначе будет болеть живот. А так – будет болеть рот, молча подумал Кристофер. Марганцовый раствор вполне мог убить любого, кто его употребит, только если Сид и правда не был бессмертным. Отставив бутылку, Кристофер провел пальцем по небрежно расставленным книгам, стирая с них грязь. Для бездомного у Сида был утонченный вкус, если он вообще умел читать. На секретере стояли пузатые тома «Кентерберийских рассказов», поэзия Донна и Томас Лодж, а также древние карманные фолианты, разукрашенные золотой арабской вязью и неизвестными закорючками слов.       - Я, честно признаться, - уверенно начал Кристофер – пришел к тебе походя, и не задержу тебя долго. Так что скоро ты сможешь насытиться блюдом. Но пока что ответь мне на несколько вопросов. Ведь ты, я вижу, неглупый человек? Сможешь поведать мне кое-что?       - Давно меня не просили о том, - Сид вздохнул, почесывая седую голову – Я помогу тебе, потому что ты мой гость и не бьешь меня, как делают другие. Только не сердись и приходи еще. И приводи других. Я много могу рассказать. Сид сел на землю, прямо в лужу, и внимательно уставился на Кристофера, внимая каждому его слову.       - Ты ведь знаешь всё, что творится в городе, не правда ли?       - Да, я знаю всё. Например, во сколько открывается базар, когда для собак выносят объедки, как зовут моряка у церкви…       - И, наверное, ты слышал об убийстве? Сид мигом кивнул.       - Да-да, убили мою подругу, но она воскресла. Кристофер недоверчиво склонился над сумасшедшим, не понимая, серьезен ли он или просто шутит.       - Твою подругу?       - Да, заходит ко мне иногда. Заходила. А больше не придет. Сегодня под утро в последний раз пришла и сказала мне не ходить за город на поле. И я пошел, чтобы посмотреть, зачем ходить не стоит. Там так много мертвого мяса, а я был так голоден. Я еще много там оставил, чтобы хватило всем.       - Навряд ли многие воспользуются этим. Кристофер в очередной раз тряхнул головой, очищая разум от роящихся в нем мыслей, никак не желающих выстраиваться в здравую картину. Общение с умалишенным доставляет множество недовольств, с ними было еще труднее, чем с детьми – никакой формальной логики или разъяснения, лишь поток растерявшегося сознания.       - Говоришь, сегодня утром она приходила к тебе? Эта девушка.       - Да, да, - закивал Сид – Она подарила мне круг хлеба, но я уже съел его. Она просила у меня помощи, за день до того, как ее повесили, и потом много еще заглядывала. Расспрашивала меня о городе.       - Верно. Ее повесили. Как же тогда она могла к тебе приходить, если ее тело все это время было в холодной? А сегодня ее и вовсе увезли. Наверное, сейчас ее останки уже грузят на корабль до Лондона. Как ты это объяснишь? Глаза Сида замельтешили, и Кристофер понял, что выбил у сумасшедшего из-под ног землю. Старик просто не знал, как объяснить факты. Кристофер решил больше не тратить на него свое время развернулся к выходу из лачуги, но Сид с осязаемой грустью произнес:       - Она сказала: «Не верь глазам своим, ибо они созданы, чтобы обманывать». Я согласился с ней, хоть и почти ничего не вижу. Поэтому я был готов ей поверить. Если она и ведьма, что не доказано в суде, ей все равно нужна поддержка. Она пришла ко мне за помощью, потому что услышала, бродя в городе, что я пограничен миру реальному и научному, который близок к категориям магии и колдовства. Но это не так, я просто люблю мешать порошки.       - Если бы так же витиевато изъяснялся на публике, то, быть может, давно бы перерос из городских сумасшедших в городскую легенду.       - Метать бисер перед свиньями – также глупо, как доказывать людям, что ты один из них. Лишь опустившись в их глазах, ты увидишь истинное их отношение к живому. Дитя, повешенное на площади, может, и не человек, но и не бесовское семя. Она была добра ко мне, может, единственная. Ты пришел в мой дом, и тоже удивил меня этим. Но ты не добр – тебе противно здесь, но жажда ответов заставляет тебя говорить со мной. Ты так сильно желаешь убить ее.       - Нет, - соврал Кристофер. Хотя, черт его знает, была ли это ложь – он и сам не до конца определился, какими мотивами руководствовались его деяния. Он не мог желать мести, ибо Натаниэль Браум не мог быть его другом. То, что смерть обошла его стороной – тоже не было бы причиной искать ее в других местах. Возможно, ему просто хотелось ответить на иррациональную тайну, но в то верилось с трудом. Кристофер еще не успел распутать клубок этих мыслей, и Сид был ему тут не помощник.       - Но и помогать ей ты тоже не желаешь.       - Нет, не желаю. Сначала нужно узнать, что она стоит того, чтобы ей помогать.       - Стоит. Уж точно стоит. Смотри. Сид развернул Кристофера к себе, неожиданно сильной хваткой, цапая пальцами из своей бедной тарелки червивое мясо и, разбрызгивая марганец, положил его ему в ладонь.       - Это она меня этому научила. Держи крепко. Четверть безоара, да капля ртути с водой, прошедшие через крекинг и возгонку. Вот! Руки сумасшедшего с норовом выхватывали со стола и из-под него блестящие сквозь пыль склянки, отбрасывали их за ненужностью, крутили на свету, всячески избирая, и наконец, найдя искомое, Сид поднес к руке Кристофера склянку с зеркальным веществом.       - Осторожно, чтобы не попало на кожу. Не дергайся. Кристофер и рад был бы отказаться, но мягкое вонючее мясо в руке будто парализовало его в омерзении – оно было такое склизкое и противно мягкое, что даже отбросить его в сторону казалось невозможным. Так и стоял он с разжатой кистью, на которой лежал рваный кусок гнилой плоти, а Сид, высунув язык от усердия, капал пипеткой на мясо химическую жидкость. Сначала – мясо не реагировало вовсе, но стоило Сиду отойти, любуясь экспериментом, как почувствовалось, как волокно плоти сжимаются, стягивая кожу. Потом – вновь разжалось, и заколотилось в руке, подобно сердцу, и Кристофер тут же сбросил его назад в тарелку. Оно продолжило пульсировать в мутном растворе, забегали водные круги. И Кристофер, вздрогнув, тяжело задышал.       - Она знает что-то большее. И боится нас, варваров, неспособных ни к чему, что ей кажется обыденным. Например, что жизнь – процесс не такой уж и сложный и возвышенный. Другое дело – душа… Кристофер попятился назад, нащупывая ночками волнистую землю, и Сид ласково улыбнулся.       - Представь себе, мой друг, сколько великого знания сокрыто в ней. Не будь она испуганна и так юна, она бы точно стала новой Мессией. Вместо этого же, ей приходится прятаться от нас, в поисках троп домой.       - Конечно же – прятаться. Лучший способ скрыться, выходит – убить каждого, кто пожелает тебя искать.       - Может, и не каждого. Меня, к примеру, она не тронула, - ответил Сид – Может, не тронет и тебя? Так или иначе, нельзя опровергнуть или доказать то, пока не попробуешь. Принеси ей сегодня еды – хлеба или же что лучше. И посмотрим, проживешь ли ты после этого новый день или же станешь бренной мертвой плотью. Лишь одно убережет тебя, в случае чего, от расплаты, которая нависла над городом. Сид выдержал драматическую паузу, блестя полуслепыми глазными яблоками, ожидая вопроса.       - Да? – нервно вопросил Кристофер – И что же?       - Попробуем следовать по моим стопам. Я жив, быть может, лишь потому, что не лебезил перед ней и не боялся. Просто отнесся к ней с почтением, которого достоин каждый человек. Это – совсем иное отношение, нежели к ведьме. Вскоре Кристофер ушел, не прощаясь, погруженный в свои мысли. Сид не вышел его провожать. Никто и никогда не должен был знать, что за разговор приключился между этими двоими за грязной тряпицей, заменившей бездомному стену. Они условились, что сегодня же вечером, после вечерней поверки, Кристофер вернется к городским воротам, и оттуда Сид покажет ему дорогу в неизвестность.