Ведьма Принстона

Это должно было случиться, рано или поздно, тем или иным образом. Как неумолимо движение светил, наблюдаемых одаренным астрономом, сменялись в условленной поочередности времена года. Климат Принстона, привязанный к морю канатами стоящих в бухте кораблей, любил показать свой норов, и тогда уже только молитва могла помочь усталому путнику, оставшемуся в непогоду без крова. Лето подошло к концу – явилась, спеша, осень. На утро не вышло на привычное место солнце. Вместо него заместителями пришли свинцовые облака и моросящий холодный дождь. Из окна гостиной бил забористый сквозняк, но Эклипса не отходила. Положив руки на подоконник, она с тревогой смотрела, как телега, накрытая тканью, выезжает за пределы университета. Ведьма выжидала, когда же Джим Клайд, ведущий ее, скроется за холмом. Когда это произошло, она облегченно вздохнула и закрыла ставни. Вздрогнула, растирая мокрые руки. - Каждый раз, когда этот страшный человек исчезает – мне становится немного легче. Она перевела обреченный взгляд на Кристофера, а он почувствовал это затылком. Прикрыл толстую тетрадь, надобную для бухгалтерии амбаров и университетских хозяйств, однако используемую не по назначению – они с Клайдом позаимствовали ее, не спросив, чтобы вести записи о Слепце – такое название, пока что только рабочее, они дали монстру. Кристофер как раз дорисовывал на углу тетради странную магическую руну, обнаруженную у чудовища точно под мозгом. Закончил закрашивать черной тушью карточную пику. Он очень не хотел, что Эклипса даже случайно увидела этот знак, очевидно, обращенный к ней, и потом бросил своей дело, только ей вздумалось поговорить. Словно механики-часовщики, они перебрали монстра целиком, составив преподробнейшее его описание. Они записали и зарисовывал все, что они видели и обсуждали, создав неповторимый в своей мистической таинственности альбом. Листая его, Кристофер не мог не отметить, что надменный герметик справедливо указал на развороте и его имя – это было их общее открытие. К концу всех процедур, выпотрошенный Слепец окончательно растерял свой пугающий вид, напоминая не тварь из глубин Преисподней, а от силы выброшенного на берег пару недель назад рыбину. Сколько они не поливали его спиртом и формалином, сколько не засыпали солью, чтобы убить бактерий и влагу – время все равно работало не в их пользу. Любое мясо когда-нибудь начнет гнить. Потому, наверное, у Кристофера сегодня кружилась голова и кручинился живот, а лицо позеленело. Теперь он на своей шкуре испробовал, как это – заниматься научными изысканиями. И понял, наконец, почему все ученые-полевики вечно выглядят замученными, точно проводящими свое время за тяжелым пьянством. Им осталось лишь покопаться в голове Слепца, и тогда уж Джим Клайд в срочном порядке доставит его в Нью-Йорк, пока туша не превратилась окончательно в комок пульсирующих червей. Покончив с этим немногие более двух часов назад, алхимик сразу засобирался в дорогу. Теперь – уехал, и увез Слепца с собой. Последним, что он сказал Кристоферу, было совершенно мимолетное, брошенное невзначай и даже будто бы в шутку: - Не спускай с девки глаз. Я быстро вернусь, но до тех пор – чтобы она не могла даже воды выпить без твоего чуткого надзора. Кристофер был уверен, что в этом нет никакой необходимости. Но Клайд был серьезен. История перестала ему нравиться. А Кристоферу – не нравилась изначально. Они распили голову Слепца огромной двуручной пилой, взятой на поленнице. Черепная коробка была толстая, почти непробиваемая, внутри же, под надежной защитой, хранился крошечный мозг – вытянутый, словно собачья морда, с ярко выраженными долями и завихрениями извилин. Но мозг, хоть и представлял колоссальный интерес, был не так важен, как найденное под ним. Джим Клайд, отделив орган от черепа, небрежно бросил его рядом, и выругался. - Проклятье, чертова мать, - проговорил он и потребовал подать ему огарок вчерашней свечи. При свече, Кристофер тоже увидел – долотом или гвоздем, прямо внутри звериной головы кто-то уверенной рукой изобразил неизвестную руну. Карточная пика в окружении двадцати, или больше, не было времени подсчитывать в точности, звездочек, опоясывающих ее. Большинство звезд были выведены по кости с неповторимым изяществом, но у автора руны в один момент, кажется, кончилось терпение. И пятерку верхних звезд он выдалбливал уже небрежно, отчего выходила иллюзия, что они перечеркнуты и истерты. Все это отсылало их к древней легенде Пражского Града – о глиняном големе, сотворенным иудейским священником, чтобы оберегать храм и его прихожан. Точно также, создав его, иудеи складывали в его голову записки со своими приказами. Голем беспрекословно их выполнял. Клайд решил, что ведьме знать об этом необязательно. И Кристофер решил, что так сейчас будет и правда лучше. Поэтому он решился составить ей компанию в этот день, хоть ему это было и нелегко. Сам не знал – почему. Нет, сложность заключалась не в знании, а в формулировке. Более всего, решил Кристофер, нужно было ограничить визуальный контакт с ведьмой. У нее были большие яркие радужки, слишком опасные, чтобы их разглядывать, потому Кристофер принялся дорисовывать руны и мелкие запомнившиеся детали Слепца. Отвлекаясь, он находился рядом только телом, разумом же – спасался в далеких странствиях. Очень хорошо, что она это поняла и не стала его донимать. Может, она даже немного расстроилась, но Кристофер представил, что так даже лучше. Ведьма села напротив него и погрузилась в книгу – латинское издание платоновских диалогов, оказавшееся в Новом свете при необъяснимо чудесных обстоятельствах. Она скрылась за фолиантом, по размеру схожим с монструозной церковной книгой, и только пальцы, обхватившие корешок, нервно забарабанили. - Тебя гложет что-то, - сказал Кристофер, сцепив руки. - С чего ты взял. Это не так. - Есть ряд хитрых уловок. Только человек, который столь обеспокоен, способен читать книгу вверх ногами. И хоть лицо девчонки было скрыто от Кристофера, он был уверен, что она сейчас злобно оскалилась. Захлопнув пыльную книгу, она без уважения бросила ее на пол. Кристофер даже вздрогнул, чуть не бросившись через всю комнату, чтобы схватить ценного Платона. - Действительно, - Эклипса грустно улыбнулась – спрятаться от алхимика за книгой – что может быть глупее. Они ведь видят сквозь них. - Я не алхимик. Алхимиков давно уже нет. Последний умер минимум полвека назад. - А как же твой ментор? Тот самый, кого ты так ненавидел, а теперь вьешься вокруг него, как собачонка? – фальшивый смех Эклипсы ошарашил его, зато приоткрыл таинственную завесу. Выходит, все действительно бывает очень просто. - Ты ошибаешься, если уверена, будто я передумал считать Джима Клайда плохим человеком. Мне не встречались еще такие как он – и правда, ужасные личности. Но, какой бы он ни был, он позволяет мне заниматься делом, которое мне интересно. - Потрошить мертвецов? Тебе правда по нраву это? - Это называется наука. Она бывает очень грязной, но это не умаляет ее значимости. - Может и так. Ты даже, наверное, прав. Любое, к чему можно приложить руки, полезно. Поэтому мне и кажется, что я схожу с ума. Эклипсе наскучило сидеть, и вот она опять подошла к окну, распахнув ставни. Огонек камина тревожно затанцевал, затрещал от ворвавшегося холода. - Как назло – дождь. И не показать, чтобы ты понял. Но все равно подойди. Она протянула ему руку. Кристофер не принял ее, но послушно встал за спиной. - Смотри. Вот там, - Эклипса указала на расхристанную грязную лужу, собравшуюся на университетской площади – еще вчера там было шумно. Твои друзья катались друг на друге верхом, точно маленькие дети. Они изображали рыцарский турнир. Это было очень смешно. И немного грустно, когда они падали. Я следила за ними и все пыталась почувствовать их беспечность и радость. Но чтобы такое почувствовать – нельзя сидеть в клетке. Ты понимаешь меня? Нет, очень хорошо, что тебе такого не понять. Эклипса высунулась из окна по пояс, и Кристофер испугался, что ее сдует ветром. Что она может просто так низвергнуться и провалиться в пучину или же ветер подхватит ее и понесет с собой в сторону, противоположную большой воде. - Все эти ваши книги – очень интересные и захватывающие. Потому ими так легко пресытиться, громко сказала она, чтобы он услышал ее в шторме. Набирая в ладони влагу, она раскрывала пальцы, и вода бурным потоком уносилась вниз. - Не выходить за стены. Не разговаривать с людьми. Я будто снова вернулась домой, да только это не дом вовсе. Вы победили монстра, так ведь? Тогда почему не отпустить меня? - Потому что на то есть веские причины, - пожал плечами Кристофер. Он и сам не понимал – почему. - Причины? Эклипса злобно брызнула ему в лицо водой. - Кто окружает меня, чтобы я могла не сойти с ума? Может, Сид мне поможет? Этот старик? - Он – хороший человек. Заботится о тебе. Не смей говорить о нем плохого. - Я и не говорю. Отпустив его, Эклипса встала и отвернулась, заломив руки. Кристофер услышал что-то, похожее на всхлип. Он чудом смог убедить себя, что ему просто показалось. - Сид хороший. Очень хороший человек. Мне легче от того, что он есть. Но этого недостаточно. Иногда нужно что-то кроме старика, лелеющего тебя как внучку. Нет, Кристоферу точно было не понять, что это такое. У него не было родных стариков, то есть, конечно, они были, потому что как им было не быть, но все они сошли в землю задолго до него. Вечная учеба и абстрактные цели тоже имели в себе определенные преимущества. - Например, - Эклипса проглотила тяжелое слово, заменив его другим – друг. Просто друг. А он взял и тоже пропал. И даже непонятно: просто пропал или вообще не появлялся? - Люди – линии. Сотканы из судеб, - неловко принялся утешать ее Кристофер. Оперируя мыслями древних книг и устных пересказов, он, запинаясь, объяснял, но ведьма почти не слушала его – Ни одна линия не становится другой, они не способны слиться в одно. Они могут пересекаться, идти параллельно, поворачивать вместе в одно направление. Но люди не поддаются прогнозам. И никогда такому не бывать, чтобы они вершились простым желанием. Ты читаешь Платона, может, не от любви к нему, а от скуки, но не могла не заметить, что еще он знал: андрогины разделены. - Да. Разделены. Они были слишком могущественны и сильны. И истина находилась в них, потому боги решились разрезать андрогинов на два куска. И две половины одного ходят по миру в поисках друг друга, чтобы восстановить целостность… - Конечно, андрогины – просто миф, - подвел неутешительный итог Кристофер – и даже Платон не видел их, говорил о них как о гипотезе, о красивой метафоре человеческого влечения. Чтобы видеть в другом человеке и свою часть, нужно точно знать, что он в любой момент свернет с твоего пути. Только тогда можно ощутить его ценность для себя и не принять его, как должное эгоистического внутреннего мира. Эклипса нервно усмехнулась, утирая нос мокрой от дождя ладонью. - Опять ты вынудил меня говорить об умных вещах, в которых я не смыслю. Что если мы бы вечно говорили только о магической силе? - Было бы славно. - Наверное, было бы. Но не выйдет, потому как ты вынудишь меня прекратить своим скучающим лицом. Я научилась за последние дни видеть в людях интерес и скуку. За это спасибо тебе. Ты первый, кто принял меня как равную. Проходя по комнате, она бесцельно вела пальцами по крепким корешкам книг, расставленных в стеллаже, по фигурке девы Марии на камине и клыкам чучела секача, висевшего у входа как знак охотничьей доблести. Ничего не трогало ее, но будто бы проснувшаяся нужда касаться чего-то, ощущать все вокруг реальным, поселилась в голове. - Ты не представляешь, как трудно жить вечно во власти. Перины царских кроватей мягки и постоянно чисты, но их приходится покидать по многовековому распорядку. Учителя с тобой постоянно обходительны и тактичны. Каждую твою ошибку и глупость они воспринимают только как собственную оплошность. Они никогда с тобой не поспорят, потому что ты – королевских кровей, а они – нет. Тебе не перечат слуги, министры и герои войн. Они кроткие, как овцы. И всегда ставят тебя выше себя. Единственный твои друзья – те, кто равны тебе по статусу и чести. Они такие же принцессы и принцы, иногда заезжают погостить, пока наши родичи решают важные проблемы. И вот когда вы вместе – понимаешь, что их также, как и тебя, никто не учил по-настоящему дружить. Они надменны, тактичны и совершенно беспомощны. Хуже котят в ведре. А еще хуже, когда этих мерзких скучных мальчишек начинают сватать тебе, расписывая их прикрасы. И вот смотришь ты на них, похожих один на другого, и явно рождается понимание – они не способны в этой жизни ни на что, кроме как на царствование. На то, чтобы прожить свою жизнь в мягкой перине и светском рауте, пока министры делают политику, а народ страдает от фискальных сборов. Они умрут, и люди будут вспоминать их с любовью, потому что при новых королях и королевах ничего не изменилось. А значит – не стало хуже. Поэтому, в том числе, я отправилась путешествовать. Не только потому что монстр гнался за мной, но и сильно было желание посмотреть: как живут там, где мне никогда не царствовать? - И как же здесь? - Страшно, потому что неизвестно. А в целом – так же, как и у нас. Но я благодарна судьбе, что она свела меня с тобой. Она могла бы меня свести с другим или другой – кому также можно рассказывать о своих невзгодах и выслушивать их невзгоды в ответ. А могла судьба меня просто убить или оставить в одинокой равнине. И славно, что судьба так не сделала. Вскрывать тела, стрелять из пистолета и выслушивать несправедливые подколы Клайда показалось Кристоферу не таким уж и сложным занятием. Все познается в сравнении. Особенно странным, конечно, было то, как перевернулось сейчас внутри него что-то безымянное, но при этом лицо не выразило ни единой эмоции. Он так и продолжал смотреть в пустоту, не в силах разобраться, как себя вести. Эклипса почувствовала это в молчании. Как могут только особы с венцом на голове, она попросила его, вроде бы тихой мольбой, но отзывавшейся в мозге приказом. - Подойди ближе. Терпеть не могу, когда далеко. Кристофер, склонив голову, подошел. Ведьма взяла руку, пересчитывая пальцы, изучая кости и сочленения. Она молчаливо сжимала его руку в кулак, накрывая своей ладонью, отпускала, повторяя так помногу раз, не говоря ничего, чтобы не испугать его раньше срока. Наконец, она решилась, обвила его шею, задумчиво положив голову на плечо. - Очень хочется домой. Чем скорее – тем лучше. Но что-то внутри искушает не спешить. - Я чувствую что-то подобное, - признался Кристофер – по-другому, но такое же. - Можешь объяснить кратко? - Могу. Но боюсь ошибиться и потому не стану. - Точно. Тогда молчи. Кристофер почувствовал, как ведьма встает на цыпочки. Потом – как она выдыхает, готовясь к чему-то героическому. Голова оторвалась от его плеча, сдвинувшись вправо, наклоняясь. Глаза ее были прикрыты, и Кристофер сам зажмурился, будто так велел негласный закон необходимости. Женская рука поднялась выше, зачем-то нервозно поглаживая его по затылку. Амбивалентное желание, то ли немедленно высвободиться и сбежать, то ли поддаться, захватило и парализовало его – как последний спазм утопающего, после которого наступает только тишина и черный цвет. Он ощутил, как мягкое тепло прикасается к его губам и по телу пробегает мимолетная, в такт выдоху, болезненная судорога. В грудной клетке становится тесно, как будто туда набили соломы и камней. Восторг возвышенного уронил его в эсхатологию, где страх и восхищение стоят рука об руку, будто любуешься на прекрасную штормовую волну, которая смоет тебя через пару мгновений. В проклятом жесте растерялось все их окружение, истлели стены, прекратил лить дождь и стрекотать огонь в очаге. Страшно, как от пришедшего осознания, что теперь уже никогда не придется умирать. Кристофер поддался этому с неохотой прагматика. Мистика мгновения вначале испугала его настолько, что он не смог сказать ничего против. Он собирался с силами, но терял по дороге все аргументы, определяя их как ненужные и даже отныне вредные. Он положил руку Эклипсе на плечо, и в ладонь врезалось нечеловеческое движение – крылья зашевелились под платьем. Этого хватило ему, чтобы тут же прийти в себя и прервать поцелуй. Сколько он длился – ему было неизвестно. - Лишнее, - смог произнести Кристофер, не открывая глаз. Ведьма повторила за ним. - Лишнее. - Не стоит привязываться, если знаешь, что ни к чему это не приведет. - Да. Но мне было это нужно. Кристофер мысленно согласился. Ведьма расцепила руки, и они разошлись медленно, в страхе растерять нахлынувшую на них глупость. Когда Кристофер открыл глаза, она уже отвернулась, чтобы не видеть его лица. Говорить о чем-то отныне было бессмысленным сотрясанием воздуха. О таком полагается лишь думать. Поэтому Кристофер тихо приоткрыл дверь и вышел на лестницу. Было холоднее обычного. Он спустился вниз, открыл главную дверь и сел на ступени под козырьком. Вода забарабанила по ботинкам, а он уставился на закрытые университетские ворота. Холодный взгляд британского часового, стоявшего рядом и сверлящего его спину, вовсе не смущал.

***

Джим Клайд вернулся ближе к полуночи, когда ливень перешел в стадию бури, сгибающей деревья и сбрасывающий с домов старую черепицу. Алхимик влетел на территорию, безобразно остановив коня ударом крепкой руки по черепу. Кристофер сразу же побежал к нему, неспособный больше откладывать, и с ужасом отметил, что Джим Клайд был мертвецки пьян. Он чудом не навернулся из седла, когда спешивался и оперся на Кристофера, как на верного слугу. - Тупые свободолюбивые дегенераты, - выпалил алхимик, снабжая реплики отборной бранью – Гнилое семя свихнувшихся пуритан. Обезумевшее племя скотов. Почему ты здесь, если я приказал тебе следить за ведьмой? Кристофер соврал, что Эклипса отправилась спать, как только стемнело. Алхимика устроило такое, и он приказал немедля тащить его в дом. Кристофер усердно размешивал грязь, а Клайд волочился за ним, не стараясь даже самую малость помочь. Пришлось поднимать волоком его тушу в гостиную, стягивать с него куртку, потяжелевшую от воды, и дорожные сапоги. Клайд повалился в кресло, наспех раскуривая скрученный табачный лист. В его руке из пустоты возникла бутылка рома. Он протянул ее Кристоферу. - Выпей. Кристофер не ослушался – сделал два больших жгучих глотка, согреваясь. Джим Клайд же кричал: - Эти тупые сволочи осели даже в Нью Йорке, в самом центре европейской цивилизации. Гнусные, бессмысленные животные, которые нужны господу только чтобы жрать и сношаться, как положено неразумному существу. Они сталкиваются с армейскими частями прямо на городских площадях. Ирландцы, жиды, прочая дрянь – они все будто бы пьют чай каждый день и видят в нем свой смысл. Кристофер понял, что в большом городе, не чета их захолустью, тоже сильны были в те дни антиправительственные настроения. Поговаривали, что драки и дебоши учиняются с руки купцов – конечно же, скрытых иудеев, которые разоряются из-за высоких пошлин на английские товары. И Джим Клайд, уезжая в город, еще не знал, что там творится. Справедливости ради, Кристофер никогда не видел настоящего бунта и тоже был бы им очень поражен. - Они не понимают, - покачал головой Клайд – все эти кузнецы, святоши, портовая пьянь – не понимают. Они не понимают, как работает государство, что лежит на нем и как в нем жить. Они считают, что построят мир лучше, но их малюсенькие мозги, заплывшие дерьмом, даже не могут себе представить, что монархия и имперская сила – единственный порядок, при котором возможна настоящая свобода и жизнь. Это все от философии – от этих бородатых легендарных содомитов и католических прихвостней, экзальтированных заносчивых ублюдков. Их государства, демократические, аристократические, не имеют ничего общего с натурой человека, они созданы не для людей, а вопреки им. А знаешь ли ты, что мы живем в лучшем государстве? В государстве настолько свободном, что нельзя придумать иного? Джим Клайд посмотрел на Кристофера, обнажая желтые зубы. - Макиавелли, Платон, Томас Мор – жалкие фигляры по сравнению с моей теорией. Этому миру нужна не свобода народа – народ слишком туп, чтобы руководить. Ему нужен не раб и не царь – ему нужен здоровый бардак. Какой имеем мы. Бардак, где чинуши воруют деньги, а народ знает об этом и пользуется их тупостью, их жиром, их развратной тягой ко всему, до чего дотянется рука. И народ видит это, он использует это. Он научится делать так, что власть обманулась, думая, что все хорошо, а сам начнет расти. Это называется рынок. Вся наша жизнь – рынок у порта, где воняет рыбой и бродят карманники. Только в таком мире можно вырасти сильным и умным. Победит тот, кто выживет в толчее, кто жил всю жизнь в оранжерее – сдохнет. Поэтому нам нужен правильный король. Королем должен стать самый тупой, самый бесталанный отброс династии. Тот, кто только чудом вылез живым из утробы. И мы получили его – мы уже встали на путь совершенства. Жаль, что это понимаю только я… Джим Клайд забрал у Кристофера бутыль и снова приложился к ней, громко глотая. За заход он осушил бутылку до конца и бросил ее на пол, довольно хлопнув в ладоши. - Наш король жив. И мы верны ему, потому что он ведет нас в пучину зла. И в ней мы победим и обретем свободу. А вся эта грязь под ногами – даст нам нужный перегной. Тебе нравится моя мысль? - Я не понял ее и не собираюсь понимать, - честно сказал Кристофер – куда больше меня заботит сейчас другое. Если я вам хороший ученик, то исполните мою просьбу. - Ха. Ученик из тебя никудышный. Единственное, что заставило меня взять тебя – ты похож на меня в молодости. Такое же тесто. - Тем более. Отпустите ведьму домой. Дайте ей ножницы, чтобы она убиралась восвояси и больше никогда не приходила. Улыбка сползла с лица алхимика. Он попытался встать, не смог, опять повалившись на кресло. - Повтори. Мне кажется, я неправильно расслышал. - Вы использовали ее как наживку в охоте на монстра. Теперь он убит, и слава о вас, как о охотнике на нечисть, окрепла. Ведьма заслужила почетное изгнание из нашей страны. - Помоги мне встать, пожалуйста. Джим Клайд доверительно протянул руку. И Кристофер, не видя подвоха в пьяном человеке, схватился за нее, что было ужасной ошибкой. Алхимик обхватил его запястье и сильно сжал его. - Будет больно – кричи, не стесняйся. Он потянул руку Кристофера влево, закручивая ее винтом, и руку, от плеча до пальцев, пронзила острая жуткая боль. Кристофер ахнул, сгибаясь. Лицо Клайда приняло выражение сосредоточенности, будто каменная маска. Он тянул медленно, чтобы было больнее, и остановился ровно тогда, когда было нужно, чтобы не свернуть руку окончательно. Высвободившись, Кристофер осел на колени, тяжело дыша и баюкая руку на весу. Пальцы потеряли чувствительность, каждое легкое движение вызывало все ту же боль. - Странно, но я даже не почувствовал удовольствия, - отметил Джим Клайд – Перед тем, как спрашивать о таких вещах, нужно думать головой. Она затем прикручена к твоему телу, чтобы думать, анализировать, сопоставлять. Я хотел тебе рассказать что-то важное о ведьме, о моем расследовании насчет нее. Но знаешь, думаю, теперь ты в наказание услышишь о моем открытии позже. Сразу как закончишь свое обучение. Клайд достал из кармана часы – такие же, какими одарил Кристофера, щелкнул крышкой. - Выходит, что еще менее получаса до нового дня. Ровно в полночь, я даю слово, ты станешь мне равным. Если, конечно, быстро управишься. С грохотом что-то упало у самого носа. Кристофер поднял слезящиеся глаза, увидел широкое дуло кремневого пистолета. Оно было столь монструозное, что, можно было поспорить, зарядить его можно было даже теми самыми часами. - Я думал, что сделаю это сам, но твой пыл меня расстроил. В одном ты прав – ведьме и правда нет места на земле нашей империи. У меня есть на то прямое распоряжение самого Короля. Вот оно, ты можешь ознакомиться. Джим Клайд протянул ему скрученный свиток пергамента. Сургучная печать была порвана по центру, разрезав тощего английского льва пополам. Кристофер не принял королевскую бумагу, потому как обо всем уже догадался сам. - Если вложить пистолет в ухо, то смерть наступит сразу же. Без страданий, - посоветовал Джим Клайд - у тебя ровно семнадцать минут до полуночи. Не разочаруй меня. - Я не стану это делать. - Тогда мне придется заряжать пистолет дважды. Не ломайся. Сделай дело на благо своей страны – убей ведьму. Это твой обряд инициации. Пройдешь его – я открою тебе тайну, которая не позволит тебе мучиться от содеянного. Начнется новый день и наступит новая жизнь, в которую ты войдешь сразу же без сожалений. Даю тебе мое слово. - Мне ваше слово – что нет его, - зло просипел Кристофер – да будьте вы сто раз прокляты, и алхимики, и король, и вы, особенно вы. Я проклинаю вас трижды, чтобы жизнь ваша превратилась в ад. - А что есть наша жизнь, если не вечный спуск по кругам ада, где витков много больше, чем видывал Данте? Чем раньше начнешь сход – тем лучше. Потом Кристофер, вспоминая эту минуту, многократно уверялся, что эти слова оказались началом очень злого пророчества.