Странные сказки.

      Вот дом, который построил Джек.       В доме на полках пыль лежит тонким слоем, а солнечный свет серебрит разводы от давнего дождя на окнах.       В доме тихо.       Тишина бывает живой, если она настоящая. У тишины появляются большие мягкие лапы и густая шерсть, местами оплетенная паутиной. У тишины нет когтей.       Тишина смотрит на человека долго, задумчиво, положив морду на кровать и ложась вдоль заставленного доверху различной мелочью комода. Пепельный, седой хвост уходит в коридор, занимает лестницу, огибает поворот перил. Человек смотрит на Тишину и опускает глаза обратно в книгу. Тишина смотрит на человека, взгляда не отводя. Глаза у нее красивые, но непривычные. Похожи на два прозрачных стеклянных шара с сизой поволокой внутри. Наверное, жутко. Наверное, интересно.       Джек думает, что его жизнь наполнена иронией настолько, что уже тошно. Прошита насквозь скользкими нитями, пробита мелкими гвоздиками, закреплена булавкой под стекло. Наверное, стекло глаз. Находясь в своём собственном доме, он не выдерживает соседства и сбегает в чужие миры из созданного им же. Он плывет к неизведанной земле, чувствуя, как опаляет кожу экваториальное солнце, убирает в карман подзорную трубу. Вдыхает солоноватый морской воздух. Он старается не выдать своего присутствия, прижимаясь спиной к широкому стволу дерева и пытаясь понять, прошел ли тигр мимо или поджидает его прямо рядом, и от неминуемой гибели отделяет лишь поворот. Головы. Он до хрипа в голосе пытается объяснить чумазым мальчишкам, ровесникам, что если взрослых нет - не значит, что всё дозволено. Что помощь придет, просто буря ещё не утихла. Что нельзя, нельзя просто так брать и убивать!       Миры разливаются калейдоскопом, оживают, обретают форму. Приходят в снах. Подкидывают знаки наяву. Скачут вокруг солнечными зайчиками, отражающимися от стеклянных шаров. Так страшно. Так привычно.       Тишина ждет. Такое уж она существо - стремится заполнить все пространство, в котором оказывается. Захватывать не умеет, когти так просто не отрастить. Потому выжидает и смотрит. Она родилась совсем небольшой. В чулане, когда крысы и синицы перестали таскать пшеницу и зерно. Спала на холщовых мешках и прислушивалась. Впервые Тишина осмелилась выйти на кухню, когда не обнаружила второй день подряд кошачьей, а потом и собачей мисок у двери. Раньше металлические плошки ставили именно туда, журчала вода, шуршал корм. Мяукали, лаяли, шипели, гремели, спорили. Дрались. Дышали.       Оборвалось как-то разом, как отсекли. В кухне часто вкусно пахло, а ещё места там явно было больше, чем в чулане под лестницей. Очень быстро Тишина перестала скучать по четвероногим соседям, лениво потягиваясь и упираясь в столешницу с одной стороны и стену с другой лапами.       Джек стоял у окна и наблюдал, как разрастается город, на окраине которого стоял его дом. Гудки катеров с реки раздражали его, а смоляной дым из труб заставлял брезгливо морщиться. Город, большой и грязный, каменный, расползался, как капля чернил, упавшая на лист бумаги, обращаясь в большую уродливую кляксу с неровными краями. Дым, пар и песок поднимались к небу, заменяя любые тучи плотной свинцовой завесой. Камень и кирпич наступали, вытесняя привычные дерево и землю.       После первой зимы дела пошли хуже, чем раньше. Толстый ленивый пастух, Райан Уест, заявил, что не видит смысла оставаться на столь невыгодных ему условиях, собрал нехитрые пожитки и ушел к камням и песку, насвистывая под нос и похлопывая потной ладонью по карману с последним, отходным жалованьем. Ругани старухи, соседки по дому, он уже не слышал, что, наверное, и к лучшему. Муж миссис Сперроу был моряком и помимо отменного табака и невероятных историй привозил с собой отборную брань, которая, как и запасы табака, как и истории, не была забыта после его смерти. Миссис Сперроу, набивая трубку, любила шутить, что помрет, когда вытряхнет из ящика последний лист трофейной отравы. Тишине пришлось ждать месяц после, пока эта сварливая женщина не забыла утром открыть глаза. И вдохнуть. В доме разом стало тише и уютнее. Старуху похоронили на городском кладбище.       Город поглощал. Отгрызал клочки земли, проглатывал людей, плотной завесой закрывал от солнечного света и окутывал чужим запахами. Новые запахи не нравились ни сизой Тишине, ни Джеку. На том и сошлись. Тишина росла, заполняя гостиную, спальни, ванную, библиотеку. Плотно закрывая окна и устраивая лапу в прихожей. Открыть дверь значило впустить город и сюда, сдать последний участок суши мутному бензиново-дегтярному океану, утонуть в нем следом за всем, что знал и что помнил. Чужой мир за стенами отличался от миров-книг, не пах бумагой и картоном, не мог поместиться в руках. Бушевал и пугал.       От звука мелких когтей по полу вскинулись оба. Тишина ощетинилась, оскалилась беззубым ртом. Джек замер в кресле-качалке, напряженно глядя на дверь. Становилось не по себе. По пепельному - рыжим с черным. И немного с сединой. Большой мудрый лис сел на ковёр и посмотрел на Джека, чувствуя, как ведут лапой по хвосту. Изучая.       Лис улегся, кладя голову на лапы и будто бы погружаясь в дрему. Не спугивая Тишину. - Ты из другой книги, - заметил Джек, отталкиваясь от пола ногами и проваливаясь обратно в кресло. - Не влетит за прогулку? - Там я больше не нужен, - ответил Лис, не открывая глаз. - Люди всегда забывают о тех, кого приручили, сколько не напоминай им об обратном. Такова их природа. - вздохнул он, приоткрывая один глаз, желтый, как сухая осенняя листва. - Люди просто заботятся о себе, и не всегда эта забота распространяется на их близких, - кивнул Джек, поглядывая на Тишину и снова на Лиса. - Они забывают о книгах, мирах. О тех, кто был для них целыми мирами. Немудрено, что и о прирученных ими, - сухо хмыкнул мужчина. - Выхода нет. - Только мы сами не забудем о себе, в конечном итоге. Наш мир дороже сотни остальных, и держать его должны именно мы, - хрипло рассмеялся старый Лис. - Тогда почему ты оставил свой мир? - спросил Джек, склоняя набок голову. Лис на мгновение замер. У многих людей привычка такая, что уж. - Мой мир держит мальчик с золотыми волосами и глазами, как небо, полное звёзд. И старым, потрепанным шарфом. Наверное, таким шарфом удобно ловить кур, он широкий... - на секунду голос обрел мечтательные нотки. - Я там уже был и ещё буду. У меня нет мира, который построен самостоятельно. Потому пока я побуду у тебя. Ты держишь свой мир намного лучше, чем тебе кажется, - буднично сообщил Лис. И задремал под боком Тишины.       Джек не стал возражать и снова раскрыл книгу. Он закинул на плечо колчан и мчался на коне по лесной чаще, высматривая очередного богача, посмевшего ехать через лес с дурной славой. Грабить не стыдно, если потом деньги раздашь бедным.       Тишина смотрела в окно, наблюдая, как подтеки воды обращаются искристым инеем. Её мир собрался здесь, в гостиной, в деревянных стенах этого дома, среди пыльных полок, завешенных зеркал и старых книг. Джек может выйти. Лис может уйти. Ей же останутся лишь чулан, старые мешки и паутина. Но даже существа могут надеяться и стремиться.       Например, надеяться на весну. Весной уходят шумные ветра и пар котельных. Весной уходят облака, открывая ночное небо, в которое хочется провалиться и в котором, где-то далеко, если верить Лису, живет мальчик, в одиночку удержавший свой огромный и тяжелый дом - вселенную. Ведь всё-всё-всё вокруг них тоже чей-то мир? Ещё весной будет тепло. А город к теплу ослабнет.       Наверное, всё будет лучше. Точно - всё будет иначе. Когда-нибудь всё будет проще. Потому что этого ждёт Тишина, а Тишина знает, чего ждать.