Финн Петра Великого

Воинский устав 30 марта 1716 г. Глава 20 Артикул 166. «Глава двадесятая — о содомском грехе, о насилии и блуде. Артикул 166. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать.» - Эй, ты! – царь Петр окликнул одного из денщиков. – А скажи-ка мне, кто вон тот парень, странный такой? Где он взялся? Явно не из наших, я наших знаю. А то же кто? - Позвольте узнать пойти! – вытянулся по стойке смирно денщик. - Иди, - махнул рукой Петр. Денщик скрылся. А Петр смотрел и на дистанции рассматривал того странного парня. Трудно было сказать, сколько ему лет. Не слишком много, это точно. Юн еще. И такой нежный с виду, как девушка, да еще и длинноволосый. Что за явление в военном лагере, и правда?! - Разрешите доложить! – денщик вернулся. - Докладывай. - Его подобрали в одном селе на севере, он вроде как сирота, потому что растил его местный приходской священник. Сам не русский, из финнов. Звать его по нашему Алексеем, фамилии нету, то кличут его Севером или Лисенком, а иногда Дьяковым. Наши забрали его с собой, он теперь за лошадьми присматривает. Говорят, людей боится, пуганный какой-то, а с животными ладит хорошо. - А чего его с собой взяли-то? – ну что за произвол, возмущенно думал Петр. - Ааа… это… ну, не знаю, ваше величество, - как-то смутился денщик. - А ну не ври! – строго произнес Петр, заметив, что денщик что-то хочет скрыть. Бедняга испуганно втянул голову в плечи, а потом произнес: - Ваше Величество, я как есть ни при чем здесь! Это кто-то из солдат хотели… - он кивнул в сторону Алексея, - да вы просто посмотрите на него! Девка девкой же! Вот и хотели наши… того… - И что? - Да батюшка не позволил, вот что! Сказал, что тот священник, который сироту этого растил, передал ему под личную ответственность и защиту… - Так ты же сказал, что его солдаты увели! - Нет, Ваше Величество, это они его увели потому, что святые отцы наши договорились. А наши вояки и захотели его того… Думали, мол, добро даром не пропадет. Но батюшка не позволил. - Аа, вот оно что да как! Понятно. Ладно, иди. Да позови мне нашего… батюшку! - Слушаюсь! Петр остался один. Он опять наблюдал за Алексеем, как он теперь знал зовут того парня. Так же, как и его сына. Болезненные мысли сжали сердце Петра ядовитыми когтями, но он заставил себя отмахнуться от них и отвлечься на длинноволосое чудо. «Алешенька…» - прошептал про себя царь и хмыкнул. – «Руса коса до пояса… вот еще… девка девкой… Н-да, солдат из него, похоже, никудышный. А вот в баню бы его… Так еще и финн… Точно, определим-ка мы его в царскую баню. Не пропадать же добру, и правда. Вон какой красавец… только чахленький какой-то. Может, его и в баню не засунешь, а то, поди, и умрет случаем? Вот еще морока появилась!..» И царь раздраженно отмахнулся от этих размышлений. Раздраженно, потому что он уже давно как в походе, организм требовал разрядки (известно, какой), а ее уже больше месяца не было и не было. Тело хотело, а душа нет. Вон даже Алексашка его преданный предлагал поискать кандидатуру согревающего царскую койку (самому некогда было, а то как же, война или как). Но самодержец отказался. И теперь даже его птенцы не радовались, оказавшись под рукой у вспыльчивого царя. Дружба дружбой, а служба… - За чем государь звал меня? Петр обернулся. В «дверях» шатра стоял их военный, «походный» батюшка. Царь с церковью был не в самых теплых отношениях, но все же духовное лицо иногда надобно, а этот «рясоносец» был человеком честным и истинно верующим, в первую очередь. Не за наживой гнался, а о душах думал. В общем, хороший мужик был. Потому и ехал с войском. Потому и прислушивался к нему Петр, хоть немного, но все же и то честь. - Отче, я хотел спросить тебя о том чужаке, который с нами едет. Где и зачем ты взял его к нам? Духовник поклонился. - Этого сироту вырастил мой давний друг, добрый человек, но он чувствовал, что умирал, поэтому попросил взять парня с собой да научить уму-разуму, а то дикий совсем, людей сторонится. А жить-то ему среди людей – если в отшельники не пойдет. И ведь он неглупый, государь, наука ему нужна, вот думаю отдать в какую-нибудь семинарию. А то плохой вояка из него. А писарь получится хороший. Не извольте гневаться. - Сколько ему лет? - Да вот уже двадцатый пошел. - Да он не маленький совсем! А внешне словно мальчик еще. Что, святой отец, думаешь на это? - Думаю, что он всем маленьким мальчиком кажется. И многие обидеть его хотят. Но я должен уберечь его. - А зачем его беречь? Может, ему и понравится? – царь вежливо интересовался и вел беседу, совсем не злился. - Государь! Грех это смертный, сам знать должен и не говорить такого! А делать тем более! Не могу я допустить, чтобы этот отрок, чист душой и непорочен телом, пошел содомитом на потеху глупой пьяной солдатне! - Чист душой и непорочен телом? – царь хмыкнул. – А тебе-то как знать? Будто ты его за ручку всю жизнь водил! Откуда знаешь, что он уже не лег под кого-то? Вот прямо сейчас ты здесь, а он где? Может, уже в леске где-то задом к верху лежит! Священник нахмурился. - Государь, не говори клеветы на этого раба божьего. Я его исповедую и причащаю, мне он раскрывает свое сердце. Я знаю его мысли. Они чисты. И тело тоже. Священник не обратил внимания на то, как нервно дернулся ус царя на словах о сердце и о чистоте. - Ладно, отче. Пусть так. К каким наукам он способен? - По тому, что я видел, он во всем успешен. – Священник был рад смене темы разговора. – Но в глаза бросаются его таланты в искусствах. - О! И что он умеет? – Петр был вроде бы как заинтересован, хотя вот искусства он как раз и не жаловал. - Он имеет тонкий слух, умелые пальцы и поставленный голос. Играет, поет и сочиняет. Кроме того, не чуждо ему и лицедейство. Только не шутовское, а такое, что можно его ставить изображать, к примеру, святых или еще кого такого. Но к музыке он все же больше способен. - Ты слышал, как он играет? – лучше бы он ну хоть плотником был, подумал Петр. - Да. - И на чем он играл? – может, трубачом его поставить, мелькнула мысль, но потом царь вспомнил миниатюрного тихого нежного паренька и передумал. - На дудочке играл, на гуслях играл, говорит, что мечтает о той музыке, что скрипкой называется. - А пел? - Да, когда на гуслях играл, то и припевал. Красиво пел. И еще пел службу вечернюю, как я был. - Вот как. Яс-сно… Ну… а чего он людей пугается? - А бог его знает! Кажись, его в детстве напугали крепко каким насилием, так он после того еще рос у священника, как отшельник… Вот и пугается теперь. - Понятно. Ну, спасибо, отче, - Петр кивнул головой окончание аудиенции. Духовник ушел. Царь задумался. Отец Афанасий нарассказывал ему всякого, так что теперь стало еще интереснее. Царь опять хмыкнул, даже с усмешкой. Недотрога, как же! Как же… Для постели в походе царь выбирал себе полных мужчин, с большим животом, чтобы потом спалось мягче. Этот по виду мальчишка совсем ему не подходил: маленький, худенький… А вообще Петр даже не видел его вблизи. А надо бы посмотреть. Поэтому он позвал денщика и приказал привести мальчишку, то есть Алексея Севера. И вот он стоит перед царем. Маленький, худенький, хрупкий. Длинные, ниже плеч светлые волосы, русые с золотисто-рыжеватым оттенком стянуты в хвост, который немного растрепался, и теперь лицо Алексея обрамляли выбившиеся волоски. А лицо… чуть удлиненное, тонкое, кожа белая, глаза серо-сине-зеленые, большие, да бровки золотые, губки маленьким цветочком розовым… Смотрит на самодержца испуганно. Понятно, боится – нелегально же в лагере. «Алешенька…» - но Петр не сказал это вслух, а лишь подумал. - Что, так и будешь стоять молча? - Э… З-здравия желаю, Ваше Величество… - чуть запинаясь пролепетал Алешенька, как про себя окрестил его Петр. Пролепетал свежим чистым голоском. Петр продолжал рассматривать юношу, пока не стало стыдно. - И давно ты с нами едешь? – уже мягче спросил он. - Д-девятнадцатый день… - Да не бойся ты меня, не съем, - рассмеялся уже Петр. – Ну, Алеша, нравится тебе с нами? Тот покивал головой, мол, да. - Ну-ну… Никто не обижает? Юноша помотал головой «нет». - Ну смотри. Если кто что – ко мне. Понял? Алексей поднял удивленные глаза и заморгал. - Не слышу, понял или нет? - Понял, Ваше Величество… -Вот и хорошо. Говорят, ты играть умеешь. Сыграешь мне? – ну пусть хоть что-нибудь сделает. Хотя Петр и не любил музыку, но ему было интересно, что собой представляет этот малый. - А… да, конечно, Ваше Величество… - Алексей растерялся. - Хорошо. Я пришлю за тобой после ужина. Или нет, будешь сегодня ужинать тут. Иди пока. Алексей низко почтительно поклонился и вышел. А Петр отдал пару распоряжений относительно ужина. Ужин, признаться, относительно Алексея оказался провальным. Парень так смущался в присутствии царя и его «птенцов», что, казалось, хотел залезть под стол. Он ничего не ел и сидел молча, не в состоянии не то что сказать что-то самому, а даже ответить связно на вопрос. Весь ужин он пялился тупо в поверхность стола или на свои колени. Меншиков как самый наглый взял за правило во время ужина подшучивать над скромностью парня, чем загнал его окончательно. Петр только в усы улыбался от этого всего. В конце ужина он предложил гостям послушать, как играет их местный музыкант (присутствующие удивленно переглянулись, они до самого конца не верили в это). Принесли гусли. Алексей сначала робко неуверенно смотрел на инструмент. Потом так же неуверенно взял в руки. Меншиков и тут не удержался от почти похабной шутки: «Девки за хуй не так боятся браться, как наш музыкант за инструмент!» На этот раз засмеялись все, а Алексей сжался, как побитый. Он бы покраснел, да его белая кожа не позволила появиться больше чем еле заметному румянцу. Петру показалось, что он сейчас заплачет. Но нет, юноша не заплакал, лишь шмыгнул носом и тихо-тихонечко всхлипнул и решительно взялся за гусли. Сосредоточено смотрел на них некоторое время. Выражение его лица в это время менялось: растерянность, смущение, страх и все-все, что читалось на нем все это время, - все пропало. Тихоня и недотрога, перепуганный неуверенный мальчик исчез. Это даже полупьяные сотрапезники Петра заметили. Перед ними сидел сосредоточенный на инструменте взрослый серьезный и задумчивый, несколько отстраненный от реальности некто. И этот некто начал играть. Сначала просто попробовал струны. Что-то поднастроил. И заиграл. Все сидели разинув рты. В гробовой тишине звучала музыка. И слышались в ней шум лесов и рев морских волн, пение соловья и крик чайки, треск ночного согревающего костра на лесной поляне и звон и грохот жаркой битвы… слышалось тихое пение влюбленных молодых и вещий голос бояна… В памяти всплыли все легенды, думы, саги, все, что слышалось когда-то в далеком детстве… детстве целого народа много веков назад… Никто не мог сказать, сколько он играл. Никто не мог сказать, когда точно он перестал играть. Все сидели совершенно очарованные, завороженные. Только постепенно слушатели приходили в себя. И не знали, что сказать. Не могли. Потому что слова где-то делись. И возвращались тоже постепенно и с трудом, словно нехотя, словно души хотели общаться звуками музыки. Но разве споешь то, что только что звучало?!. Царь медленно встал. И начал медленно, не очень громко хлопать. Аплодировать. И за ним на ноги поднимались и аплодировали все присутствующие. И это продолжалось… долго. А тот, кто вызвал эту бурю, сидел, задумчивыми, еще отрешенными глазами глядел на все это и, казалось, не до конца понимал, что же происходит. Дар речи наконец-то возвращался. «Браво!» - воскликнул кто-то. «Ну и музыкант…» - проговорил с непонятным выражением другой. Таким тоном говорят подозрения в союзе с чертом. А Петр Великий подошел к Алексею, поставил его на ноги и крепко обнял. А когда отпустил, пожал руку и объявил: «Вот кто воистину великий! Властитель душ человеческих – вот кто воистину велик». И отступил, восторженно разглядывая музыканта. Гости по очереди обнимали парня и жали ему руку – с уважением, осторожно. О насмешках забыли. В какой-то момент показалось, что в шатре появился другой повелитель. А по выражению лица Алексея можно было судить, что он себя где-то так и чувствует. По крайней мере, в мире музыки он и был настоящим властелином. И именно там пребывала до сих пор его душа. Он пропустил, как его усадили обратно за стол, как его все хвалили. Он вообще не очень вникал в то, что происходит кругом в реальности. Отчасти от того, что знал, стоит ему в эту реальность возвратиться, как его робость опять превратит его в пугливого мальчика. Но реальность все равно наступала. И Алексей с грустью в нее возвращался. Он услышал, как все наперебой рассказывают о своих впечатлениях и высказывают хвалебные речи в его адрес. А еще почувствовал, что на самом деле дико голоден… Но есть он, наверное, не будет сегодня… Тут не будет из-за робости, а «дома» просто не будет ничего, скорее всего. Ему стало даже немного жалко себя. По-детски так жалко, без обиды на кого-то. Ну просто так получилось, и все. Некого винить. - Алексей, мастер струны, выпей с нами! - Да я… не пью я… - он пытался отказаться. Но никто ему не верил, да и не слушал особо. Как это не пью – все пьют, и ты должен! Короче, налили ему меду. И с первой же кружки Алексей «уплыл», ясно дело. Опьянел за минуту-две. Но зато стало веселее. После второй кружки было вообще весело. Алексей улыбался и мило поддерживал разговор, очаровывая присутствующих своими милыми и умными речами, своим мелодичным голоском, своей очаровательной улыбкой, поведением, звонким смехом… Потом он играл и пел… Время летело быстро. Алексею уже вскоре стало плохо от выпитого, чем он взволновал всех присутствующих. Дружно приводили его в порядок. Именно тогда все поняли, как сильно очаровал их этот мальчик: сколько тут прошло, и случился-то пустяк, перепил парень, а все уже волнуются за него. Он молчит пять минут, а всем его не хватает так, что зло берет. Ну, точно чародей! Ведьмак какой-то! Не может ведь обычный человек так сделать. А этот сделал. Музыкант… Волшебник… Колдун… И просто милый-премилый парень. В конце концов всем было сказано идти по своим шатрам. Ужин затянулся в пир, да, но ведь завтра обычный день, вставать рано, так что… Так что все расходились по своим шатрам. А что с Алексеем делать? Он чувствовал себя прескверно. «Эх, так уж и быть. Мой гость – моя ответственность. Кабы не я, паренек уже мирно спал бы давным-давно у себя в шатре. А где же он обитает? Наверное, со священником, иначе где ему быть?» Петр позвал дежурного и приказал найти Афанасия и сказать ему, что Алексей упился и пьяный сейчас у царя в шатре, и пусть Афанасий не беспокоится, царь берет ответственность за своего гостя. Следующий час царь самолично отпаивал мальчишку, сначала помогая ему избавиться от выпитого, затем промывая желудок. Скоро Алексей чуть ли не падал в обморок от усталости и от непрестанных процедур. «Все, вроде бы чисто… Теперь можно и спать ложиться. А где ж его положить-то? У меня только одна койка…» Петр посмотрел на свернувшегося клубочком на земле Алешку, и в груди у него сжалось. Такой беззащитный и хрупкий на самом деле, такой слабый… Как девушка. Если он будет спать рядом с Петром, царь боялся, чтоб не постигла мальчишку и доля девичья. Он не хотел, чтобы все случилось так. «Да ну елки-палки, что же я – не царь? Не смогу совладать с собой? А как же я управлять другими буду, если собой не могу? Черт с ним, будет спать со мной, и ничего ему не будет!» С такими мыслями царь потащил Алешку обратно в шатер. Там раздел его, почти без сознания. Сам чуть не брыкнулся в обморок в какой-то момент – в голове потемнело при виде полураздетого, в одной рубашке Алешки. Но справился с собой и дрожа просто лег рядом с моментально уснувшим мальчишкой. Подумал немного, оценил себя и решился обнять его бесчувственное тело, прижался крепко и почти сразу уснул. Утро было тяжелым. Голова гудела, хотелось поваляться еще в постели. Обнимая спящего мальчишку. Или не спящего. Но так как парень был еще той недотрогой, то пусть уж лучше спит. А надо вставать. Черт! Петр поднял голову. Посмотрел в лицо Алешки, который тихо сопел рядом. Бледный, еще бледнее, чем обычно. Заспанный, волосы спутались, не сильно, но все-таки. Замученный немного. «У этого парня сегодня будет сильно болеть голова. Наверно», - подумал Петр. Осторожно обнял одной рукой спящего, стараясь не разбудить. Засыпая, он не успел изучить тело, что вчера ночью было в беспамятстве и которому было все равно. А теперь утро, все проспались, и теперь Петру хотелось потрогать его, этого парня, везде, но он мог легко проснуться. А, ладно, все равно можно попробовать! И рука царя осторожно заскользила по телу Алексея. Худенький. Маленький. Горячий. Ой… что это тут у нас?.. Рука царя наткнулась на горячее твердое тело пониже живота Алешки. Царь хмыкнул: вот тебе и на, недотрогой тоже быть тяжело, молодой, полный сил – и еще непорочный. А природа требует своего все равно. Вот и лежит сейчас разгоряченный молодой парень, хочет, аж просит ласки… Царь прикусил губу, беря себя в руки. Не время сейчас позволять себе расслабляться. Надо вставать. Всему вставать, а не только между ног. Но это было так интересно, касаться тела спящего парня, изучая его особенности… А эта особенность, что напряглась сейчас между его ног… Петр легонько, как только мог, провел по напряженной плоти парня рукой. И еще раз. И еще, чуточку сильнее. Почувствовал, как она, эта плоть, еще больше напряглась. Тверже некуда, наверно. Петр принялся нежно поглаживать ее. «Что я делаю? Трогаю хуй какого-то мальчишки… И мне это, черт побери, нравится. Забавно, забавно… забавно посмотреть, чем это закончится… Курва, а мне ведь тоже хочется! Взять бы да всунуть этому мальчишке… По самые яйца…» От этих мыслей царь сам чуть не кончил. Но сдержался, сжав зубы, переводя дыхание. Продолжил занятие. Алешка во сне сладко застонал и, зашевелившись, чуть выгнулся. Потом еще постонал немного… и, резко вздохнув, вздрогнул, а на руку Петру потекло горячее семя. Алешка почти сразу как-то обмяк, расслабился, и Петр, чертыхаясь в уме, вытирая руку, понял, насколько тот был напряжен. На губах парня появилась тень улыбки. «Эх, счастливчик! Мне бы кто так… услужил. Ладно-ладно, я еще отыграюсь – на тебе…» Что дальше – дать ему отоспаться? Или как? Ладно, пусть хоть подсохнет, а то будет потом… стесняться. И царь опустил голову на подушку, просунув руку туда, где было влажно и тепло, думая помочь семени высохнуть быстрее, аккуратно, осторожно растирая его по ткани и телу. Какое-то время спустя следы Алешкиного счастья высохли, можно было уже будить его. Петр думал, как будет лучше его разбудить: лежа в постели или потом, когда сам будет уже одет? Подумал и решил, что просыпаться в одной постели с царем Алешке все равно еще придется, но тогда, когда это буде к месту приличествовать, то есть когда постель действительно будет общей. А так пока… И потом, у Петра будет возможность понаблюдать за пареньком. Вот и ладненько. Петр осторожно выскользнул из-под одеяла и тихо оделся. А потом присел возле койки и нежно погладил Алешку по лицу. Потом еще раз. И еще раз. Погладил по голове и проговорил над ухом: - Алешенька… Пора вставать, мальчик, вставай, солнце уже высоко. Вставай… Алексей медленно открывал глаза. Потом долгим взглядом осматривал место, где проснулся. И человека рядом с собой. Его взгляд как-то резко остановился, зрачки расширились, он шумно вздохнул и застыл, со страхом и непониманием смотря на государя. - Что такое? Я тебя напугал своей помятой со сна физиономией? – улыбнулся Петр. – Вставай, Алеша, а то мы и так что-то долго спали. Так и день кончится. - Как я здесь оказался? – прошептал юноша. - Ты что же, ничего не помнишь? – удивился Петр. Хотя… впрочем, да, удивляться не было чему особенно. Парень вчера впервые в жизни напился. - Почти… - на лице юноши отразилось замешательство. – Помню, что пил… Пел… Опять пил… И все. Почему я не в своем шатре ночевал? - Тебе плохо было, я тебя оставил спать здесь. - Аж так плохо, что я не мог пойти к себе? - Да, юноша. А чем вам здесь плохо спалось? – весело спросил Петр. - Н-не плохо… что вы, государь, не плохо! Кажется… А… А где же Ваше Величество ночевали? - Где-где… Здесь и ночевал. Койка большая, - он подмигнул парню. Тот сжался и испуганно посмотрел на царя. - В-ваше… Ваше Величество… я не… я не мешал Вам? – пролепетал он. – Ну… спать… Я ничего не… - А чем ты мог мне мешать? – с видимым удивлением спросил царь. – Ты как заснул, так до утра и не шевелился, кажется. А у меня сон чуткий, легкий. Нет, парень, ты мне совсем не мешал. - А… а… - кажется, Алексей хотел что-то спросить, но не знал, как. - Что? - Да нет, ничего… Я, пожалуй, вставать буду… - он хотел было вылезать из-под одеяла, но тут понял, что в одной рубашке. И все. А рубашечка-то короткая. Он сел на койке, опустив ноги на пол, и прикрылся одеялом. С мольбой посмотрел на Петра. - Что такое? – спокойно спросил тот. - Ээ… мне бы одеться… А то рубашка… я только в рубашке, а она… того, короткая… - Я знаю. Ты думаешь, кто тебя раздевал вчера? – преспокойно заявил Петр. Алексей испуганно и пристыжено посмотрел на него. – Так что можешь не стыдиться передо мной. И вообще ни перед кем. Разве мужики смущаются перед другими мужиками? Ты в бане был когда-нибудь? Алексей нервно дернул головой и добавил: - Только я был в бане с кем-то, когда совсем маленький был. А потом… Ну, только с отцом Мефодием, и все. - А что, отец Мефодий не мужик? И ты что, стеснялся перед ним? - Ну… то же ведь мой приемный отец, и духовник, он ведь священник! - А что же, священники не люди, значит, по-твоему выходит? – хитро прищурился Петр. - Ну… - Короче, - перебил его Петр – давай-ка слезай с койки да одевайся, разыгрываешь тут из себя барышню… Да запомни такие вещи. Во-первых, мужик не стесняется перед мужиком, если он настоящий мужик, правда. Во-вторых, я тебя все равно уже видел. Так что терять тебе нечего. В третьих, не перечь царю, как я сказал, так и делай. Я плохого тебе ничего вроде не сделал, что ты меня боишься? От царя прятать, скрывать ничего нельзя. Я могу приказать тебе раздеться, чтобы, например, осмотреть тебя, а вдруг ты убить меня хочешь и спрятал оружие на теле какое. Что же, ты тогда будешь стоять да стесняться? Нет. Так что… Ладно, вставай уже, а то заболтались мы. Если не хочешь одеваться при всех моих командующих, то вставай сейчас. Такая перспектива напугала Алексея, и он быстрым ловким движением слетел с койки и начал одеваться. Он старательно пытался не обращать внимания на то, что царь его рассматривает. А Петр с удовольствием наблюдал за Алешкой. Он успел заметить и молодую полунапряженную плоть между ног (вот это и называется – молодость, когда не успел кончить, а уже хочется еще), и крепкую юношескую белую попку рассмотрел (он уже знал, что будет думать об этой попке весь день – белой, нежной, упругой, о том, что он мог познать ее еще этой ночью, а меж ног его так все напряглось, что стало больно, и он, сдерживая шипение, поправил свое хозяйство в штанах), и ножки (эх, раздвинуть бы да эти ножки, да всунуться меж них, туда, сзади)… И почему он с ним церемонится? Петр сам себя не понимал, ну совершенно. Это было слишком на него не похоже. Тем временем Алешка оделся. - Все, Ваше Величество. Я могу уходить прямо сейчас? – непонятно было, что в его голосе прозвучало: то ли огорчение, что его сейчас выкинут из царского шатра, как обычное низшее существо, как вещь, сейчас нужен, потом нет, а то ли радость или надежда, что он сейчас уйдет и скроется от всех глаз, чтобы его больше никто не увидел… никогда… (Петр содрогнулся от того, куда занесло его мысли, и понял, что вот как раз этот парень и способен на такое – руки на себя…). А может, этот юноша еще боялся, что его опять принудят к тому, чего он не хотел. Как бы там ни было, но что-то заставило царя насторожиться и не отпустить этого мальчишку сейчас восвояси. - Подожди… Наверное, тебе сначала нужно привести себя в порядок. Ну, расчесаться, например. - Но ведь мои вещи… гребешок… в моем шатре все… - Я тебе свой одолжу, - успокоил его Петр. – Потом, надо умыться. А потом позавтракать. И если ты ничего не будешь есть, я прикажу тебя выпороть, - Петр шутливо погрозил кулаком, улыбаясь. - Э… - Это приказ. Приказы не обсуждаются. Все понятно? - Так точно! – Алексей выпрямился. Автоматически. Не смотря ни на что, кое-какие навыки он имел. Да и к военной походной жизни попривык. - Вот и молодец, - похвалил его приятно удивленный Петр. – Да, кстати, голова не болит? Похмелье не мучит? - Голова болит… и все, кажется. - Это пока что. Ну, а может потом и голова переболит. Ладно, давай я тебя расчесывать буду… - Что, Ваше Величество, простите? – удивленные глаза. - Говорю, давай я тебя расчесывать буду. Мой гребень, я и расчесываю, так? - Ну… - что-то в этой логике было не так, но Алексей не мог сказать, что именно. - Вот именно. Иди сюда, - Петр поманил пальцем Алексея и усадил на стул. Сам стал над головой за спиной и принялся осторожно чесать длинные волосы юноши. Чистые, красивые. Одно удовольствие. - Когда ты свои волосы моешь? - О чем это Вы? - Об этом. У тебя чистые волосы. Когда ты их мыл? - Позавчера… Или уже даже вчера утром… - Вот молодец, следишь за собой, правильно! А то некоторые у нас есть свиньям подобные… Так… Ну, вот, кажется, все… Мы тебя расчесали. А почему у тебя длинные волосы? - Да так… - смутился Алексей. – А что? - Да так, просто спрашиваю, интересно. Первый раз такое в лагере вижу. Ладно. Эй, дежурный! – в шатер вошел дежурный денщик. – Так, нам умыться, а потом завтрак, для двух людей. - Слушаюсь! Вскоре Петр и Алексей умылись и в ожидании завтрака вышли из шатра. Обычное утро обычного походного лагеря… Только Алексей сегодня с другой стороны на него смотрит. Он увидел, как к царскому шатру подходит отец Афанасий. - Ваше Величество, извините меня, но там отец Афанасий идет… Наверное, он меня ищет… - Помаши ему, пусть сюда идет. Алексей так и сделал. Афанасий подошел к ним. - Доброго утра, государь. Доброго утра, Алексей. - Доброго утра и тебе, отец Афанасий. - Доброго утра вам, батюшка, - поклонился Алексей. Афанасий строго посмотрел на них обоих. - Государь, можно мне поговорить с тобой одним, без Алексея? - Хорошо. Алексей, иди в шатер, жди меня там. Говори, отец Афанасий. - Я… Я очень волновался за своего воспитанника, государь. Всю ночь волновался, - он посмотрел в глаза Петру. – Государь, мы с тобой вчера только говорили о нем. И в тот же день ты забираешь его к себе на ночь. Как это понять? Разве так мало привычных Петру солдат? - О чем ты говоришь, отец? – рассмеялся Петр. – Мы говорили о том, что твой воспитанник талантлив. Ты был воистину прав! Алексей просто околдовал нас всех вчера. Он более чем талантлив. Он гений. Думаю, он найдет себя в музыкальных школах и в придворном оркестре. Или что-то в таком роде. Но оставлять это просто так нельзя. Ты был совершенно прав. Даже я это признаю. - Я не о том, государь, - сурово нахмурившись, сказал священник. - А о чем? - Ваше Величество! Не играйте со мной. Государь знает, о чем я говорю сейчас. - Так о чем же? Ах, наверное, о том, что твой воспитанник чуть ли не святой. Что он не знал греха до сегодняшнего дня. Ты об этом, да? - Ну. Петр отвел взгляд и устремил его над лагерем. - Он не дал мне повода сомневаться в этом, отец Афанасий, - спокойно сказал царь. – Наша вина только в том была, что теперь у мальчика похмелье. Эх, Афанасий, научил бы ты его пить, а то что это за дела – взрослый парень, а пить совсем не может, не умеет. А невинность его я не трогал, будь спокоен, - сказал царь словно в никуда, но краем глаза заметил, как облегченно вздохнул Афанасий. - Спасибо тебе, государь, - и Афанасий поклонился. - Ты не против, если твой воспитанник позавтракает с царем? – с некоторой иронией спросил Петр. - Ну что ты, государь, конечно, я не против! - Ну вот и замечательно. Тут как раз царю доложили, что завтрак подан, и они разошлись. К приятному удивлению Петра, за завтраком Алексей был более уверен и держался неплохо. К тому же он увидел еще то, что вчера не разглядел точно на пьяную голову: манеры Алексея. Он держался так, как придворная знать, что с ними встречался Петр в Европе. Сам Петр искусство этикета не признавал абсолютно. Но разглядеть мог. Сказать, что он был удивлен, это было почти ничего не сказать. - Ты меня удивляешь, Алешка! – воскликнул царь. – Откуда у тебя эти повадки? Ты же вроде у священника-отшельника жил почти всю жизнь в какой-то лесной глуши, если я правильно понял твоего Афанасия. Так откуда же эти манеры? И откуда ты столько песен знаешь? То, что ты вчера пел, как-то непохоже на церковные песнопения. Царь очень вопросительно уставился на Алексея. Тот опять начал смущаться. - Ну, Ваше величество, понимаете, к нам разные люди заходили… - А мне сказали, что ты людей боишься, - перебил его царь, громко хмыкнув. – Извини, продолжай. - Да я не то чтобы людей боюсь… - Ага, я заметил вчера, - опять перебил его Петр, улыбаясь. – Ой, опять я тебя перебил. Не обращай внимания, говори. - Ну, я просто… не очень хорошо себя чувствую, когда много людей и когда на меня обращают внимание, ну, слишком пристальное внимание. А так… - Ясно. А что там с твоими манерами, песнями и гостями вашими? - А, так к нам и музыканты заходили. Ну, знаете, путешествуют такие народные певцы и музыканты, гусляры, бояны их раньше называли, на севере были скальды, у западных народов были миннезингеры, а в Южной Руси кобзари их зовут… Ну вот и к нам такие часто заходили. Особенно на зиму. Зимой не сильно попутешествуешь. Так вот, каждую зиму у меня было много времени и возможности учиться тем песням, что бояны поют. А однажды к нам пришел один человек, немец, он был учителем тоже, учил молодых дворян. И музыкантом тоже он был. Вот он меня и учил разным наукам, языкам немного и музыке. Рассказывал о западных странах, о людях, которые там живут, о университетах, о красивых больших городах, о теплых морях… Алексей рассказывал со все возрастающим блеском в глазах, и Петр, казалось, вместе с ним начинал видеть то, о чем парень говорил. Может, потому что он сам это уже видел. А может, потому, что собеседник так это рассказывал – ярко, вдохновенно. - Ты тоже хочешь в западные страны, так? – спросил Петр. - Хочу… - вздохнул Алексей как-то не слишком весело. - А почему так грустно? - Ваше величество, а как я туда попаду? – с грустной улыбкой спросил Алешка. – И если даже меня туда ветром унесет, что я там буду делать? Сами понимаете, из лесу в Европу… Это невозможно. Царь задумался. Положительно, этот парень действительно был человеком… нерусским. Европейского типа. Но жил он в России. Хм, а ведь его спокойно можно было бы отправить в Европу за наукой, а потом пусть бы создавал Европу здесь, в России. Этот человек был почти идеален для гениальной идеи Петра – сделать Россию европейской страной. Почти идеален. Почти… Потому что слишком романтичен. Музыкант. И ребенок. Наивный. Пугливый. Нежный. Не политик. Но светлая голова. Что ж… Можно попробовать. Это да. Да. Царь удовлетворенно улыбнулся своим мыслям. - Все возможно, Алешка, все возможно… Посмотришь. – Царь выглядел весьма довольным и самоуверенным. - Ой, Ваше величество… - финн явно не разделял царского оптимизма и покачал головой. - Какие иностранные языки знаешь? – деловым тоном осведомился царь. - А… - парень на момент растерялся. – Ну… немецкий, шведский немного и немного французский, еще меньше – итальянский. - А финский? - А финский – он вроде как мой родной, - улыбнулся Алексей. «Нет, не Алексей, а Алешка», - поправил себя мысленно Петр. - Понятно… Ну, что ж, это неплохо, очень неплохо… Знаешь, если бы я знал, что у тебя есть в голове еще что-то, кроме музыки… Алексей заметно насторожился, напрягся – подобрался. - В общем, иногда я отправляю в Европу молодежь, да и не только молодежь, учиться наукам и изучать культуру, обычаи, ну, все такое. Не многие, конечно, удостаиваются этой чести, потому что это также и ответственность. Потому что все знания нужно будет использовать на благо России. Служить государству всем, что есть. Вот какие люди нам нужны. Алешка внимательно смотрел на Петра. А царю вдруг показалось, что он начинает как будто утопать в его больших синих с серой зеленцой глазах. Он отвел взгляд и перевел дыхание. - Ну так что я хотел сказать. Я еще присмотрю за тобой, и если выяснится, что ты способен для государственной службы… Поедешь учиться! Царь просто не мог не улыбаться при виде подпрыгнувшего на табурете и засиявшего от счастья и надежды своего – да, именно, уже «своего» - Алешки.