Финн Петра Великого

Последнее время Алекси (его имя в родном варианте, хотя он его почти не использовал, потому что давно привык к русскому «Алексей») жил как в сказке. С того самого дня, как он утром после завтрака с царем прибежал к отцу Афанасию и чуть ли не прыгая от радости сообщил о царском решении, он теперь почти постоянно был возле государя. Ему нравилось беседовать с ним, с «приблудным финном», как сказал о нем как-то Меншиков в шутку. Он иногда спрашивал его мнение по тому или иному поводу, иногда проверял его познания в области наук. Поинтересовался как-то, умеет ли Алешка рисовать или чертить. Алексей пожал плечами, но уголек с бумагой взял и сделал набросок пейзажа с видом на маленькую церковку с пояснением «Я тут жил», и кажется, Петр был доволен. Иногда он, Алексей, пел для царя, и тот странным образом успокаивался. Ему даже сказали по секрету, что успокоить царя вообще бывало очень тяжело, и это удавалось только его любовнице Марте вообще. Два обстоятельства все-таки омрачали эту сказку. Ну, кроме войны, конечно. Первое – это генерал-поручик Александр Данилович Меншиков. Он не стесняясь донимал финна своими шутками, доводя до полного смущения. А своим пристальным следящим взглядом он доводил его до дрожи от плохих предчувствий. Но почему так было, Алексей не понимал. Вполне возможно, он просто не нравился царскому фавориту, вот и все. Другим обстоятельством был сам царь. При всем своем теплом отношении и покровительстве к Алексею. Потому что предлог «Возможно, ты отправишься в Европу» не казался финну убедительным для такого отношения. А в царскую дружбу он не мог поверить. Хотя и был у него перед носом пример того же Меншикова. Но с тем они выросли вместе, можно сказать. А неожиданно теплое отношение царя к неизвестному прибившемуся к лагерю финну казалось Алексею все-таки странным и чем-то другим, нежели дружба. Хотя и про Меншикова рассказывали кое-что – но только очень тайком, потому что за такие слухи уже некоторые в тюрьму отправились. Эти взгляды Петра в сторону Алешки… Иногда он посматривал на него так, будто знал что-то такое, что Алексей хотел бы сохранить в секрете. Сам парень начинал теряться в догадках и отчаянно смущаться от такого знающего и несколько многозначительного взгляда. Но больше всего он не знал, куда ему деться, когда царь, думая, что это незаметно, разглядывал Алексея так, будто пытался залезть взглядом под одежду или вообще ее снять… Тогда Алешке казалось, у него самого сейчас начнутся такие нервные судороги, как у царя. Он просто не знал, что Петр хотел от него. Потому что государь ни разу не позволил себе даже намекнуть об этом пареньку. Алексей изводился от этой недосказанности и того, что в присутствии царя он иногда начинал задыхаться от необъяснимого чувства давления. Ну а так все было хорошо. У Алексея была надежда и были люди, которым он верил и которые верили в него. Все, почти все, казалось, было хорошо. До одного «прекрасного» вечера. У царя была очередная пьянка, благо теперь он не тащил на них Алексея, ко всеобщему удивлению (все знали, что мнением и предпочтениями окружающих Петр не интересуется, когда дело касается пьянки или петровых убеждений, но почему-то нелюбовь к пьяной толпе Алексея царь учел). Так что в этот вечер он сидел в своем шатре. И Афанасия не было в лагере – он был в соседней деревне на каких-то крестинах или что-то такое. Алексей был один. И в этом одиночестве он особо остро чувствовал, как в нем нарастает тревога. Ощущение тревоги и неотвратимой опасности. «Успокойся», - мысленно говорил себе финн, - «Это все наваждение. Ты просто не привык в последнее время быть один, вот и все». Он взял лютню и пробежал пальцами по струнам. Перебор был печальным и тревожным, так что Алекси просто хмыкнул и отложил инструмент в сторону. И через несколько минут он почувствовал, что к его шатру кто-то подходит. Кто-то… нехороший. Алексей, сидящий на своем топчане, насторожился. Тревога быстро нарастала. Пошатываясь, в шатер вошел пьяный мужчина. Алексей поднял на него глаза. Несмотря на темноту, он его узнал. Сам Александр Меншиков, один из петровых «птенцов», самый главный фаворит царя, сейчас стоял тут и тяжелым взглядом смотрел на парня. Тот самый Меншиков, который донимал финна своими насмешками и взглядами. Позже после первого ужина у царя, когда Алексей вспоминал и обдумывал все, ему показалось, что внимание генерал-поручика и царского фаворита к его скромной персоне было несколько чрезмерным. После того вечера Алекси часто ловил на себе его пристальные взгляды. И они ему почему-то совершенно не нравились, напрягали и заставляли нервничать. Может, это было Алексеево ощущение опасности, которое не раз спасало его от неприятностей в лесу и меж людей. Опасность он чувствовал, даже предчувствовал всегда. Даже винил себя иногда в необоснованной подозрительности. Хотя, если задуматься, эта «подозрительность» всегда была оправданной. Неужели настал момент, когда эти дурные предчувствия относительно Меншикова тоже оправдаются? - Ага, - ни с того ни с сего сказал он и двинулся к неподвижно сидящему в своем углу Алексею. - Ну, что, музыкант… споешь мне сегодня? – и он потянулся к парню. Тот подался назад, избегая прикосновения. - Ах ты ж… - недобрым и развязным тоном проговорил генерал и набросился на финна, грубо хватая его руками, притягивая к себе и наваливаясь сверху. Атакованный не то охнул, не то застонал, не то тихо воскликнул чего-то и попытался вырваться. Но напавший на него мужчина явно был сильнее его, многолетняя с самого детства военная подготовка – это вам не у дьяка псалмы петь… Отчаявшийся Алексей понял, что он уже проиграл. - Отпусти! – все-таки вырвалось с него резким звенящим на высоких тонах выкриком его «нет». Меншиков сразу же зажал ему рукой рот. - Ты че орешь, полоумный? Мы не в палатах, а в шатре, если забыл! Разорался на весь лагерь… А ну тихо! Тихо! – и, все так же зажимая одной рукой рот парня, другой принялся стаскивать с него одежду. Тот, задыхаясь уже, пытался высвободиться уже просто ради того, чтобы дышать – в голове уже темнело, в груди начало болеть от нехватки воздуха… Он уже не обращал внимания на то, что с его бедер все-таки стянули штаны, что насильник даже слез с него и сдергивал одежду ниже, пока не снял совсем… Его волновало только то, что пальцы здоровой мужской лапы стальной хваткой сжимали его лицо, и их никак нельзя было разжать… Если он его сейчас не задушит, если он останется жив, то будет удивительно, если он, Алексей, сможет раскрыть рот вообще – казалось, это уже не синяки, это уже повреждение похуже… Больно. Грудь разрывалась, голова, казалось, тоже сейчас разорвется изнутри – если этот ненормальный сейчас не раздавит ее снаружи… Темно… Он очень удачно прикрыл его. И не вопит, и не сопротивляется почти. Кабы не дергался еще. Ну, оно ясно: жить хочет, то и дергается – дышать-то нечем… Ничего. Не помрет, только успокоится немного. А тельце у него… Мальчишка совсем. Сколько там ему лет? По годам и не мальчишка, но то, что сейчас раздевал Александр, явно было мальчишеское почти… Такое же свежее и изящное. Такое же чистое, юное, гибкое… Его бы потренировать, подготовить, был бы неплохой солдат… Но пока что… Он слабый и беззащитный. Доступный… Генерал с довольным урчанием залез на еще слабо извивающегося парня, который уже, кажется, почти потерял сознание. Посмотрел на парнишку. А, ладно, он уже в обмороке. Разжал, наконец, руку, стальную хватку которой на своих челюстях так и не смог побороть этот щенок. Щеночек… Меншиков уже любовно провел ладонью по лицу, которое только что сжимал так грубо. Потом обнажил себя – по надобности, даже не до колен… Провел руками по телу парнишки, погладил его ноги… Стройные, как отметил про себя мужчина. Тростинка ты моя. Согнул ноги парня в коленях, раздвинув их пошире, лег удобнее, примерился… Алексей, пребывая в темноте, почувствовал, что боль в голове и груди отходит, медленно, словно нехотя. Где я? Что со мной? Что случилось? Он медленно начал вспоминать, что произошло. С каждым новым вздохом к нему возвращалась возможность соображать. И когда до него все дошло, ему стало страшно. Так страшно и противно, что внутри все сжалось в один холодный узел. Когда-то давно-давно его спасла мать, очень вовремя подоспевшая, прежде чем двое из заезжих в деревню гостей не воспользовались гостеприимством чересчур. Он был тогда маленьким, лет девять, от силы десять. Его послали в сауну, прислужить гостям, заезжим купцам. У отца с ними были дела, и к старым партнерам вот в знак уважения и гостеприимства отец послал сына. А те уже были пьяные… Сначала они словно бы невзначай трогали мальчика, затем все более откровенно, пока дело не дошло до того, что они уже было зажали его, один держал за шею и голову, прижимая лицом к своим волосатым ляжкам, а другой уже пристраивался сзади. И в этот момент мать завопила так, что услышали, наверное, на другом конце деревни. Его отпустили, понятно, прибежал отец, мать увела его с сауны. А через две недели мальчик отправился с дьяком-отшельником из села. Потому что тот, во-первых, воспитывал и учил мальчика, тот ему доверял, а во-вторых, отцу пришлось все-таки продолжить свои дела с теми купцами, но он не мог допустить, чтобы сын на это смотрел. Потому что мальчик был так испуган таким поведением мужчин, что у него начиналась истерика каждый раз, когда он видел похожих на тех купцов людей. Долго еще стояли у него перед глазами воспоминания о жадных сильных руках, которые похотливо гладили его тело, ласкали его между ног, как его прижимали лицом к чужой плоти, как в него всовывали пальцы, там, сзади, словно шутя, а ему было больно и неприятно, но они только улыбались… Волна воспоминаний захлестнула его, и ему стало тошно. А по-настоящему плохо ему стало тогда, когда он очнулся с криком боли от того, что в его тело грубо ворвалось что-то твердое, горячее и большое – чужой член. Пока он валялся в беспамятстве, никто не мешал пьяному петровому «птенцу» раздеть парня и сделать то, по что он сюда пришел. Алексей забился под тяжелым сильным телом насильника, но было поздно: почти голый, с раздвинутыми как у роженицы ногами и уже «нанизанный» на член мужчины, что придавил его к земле, он был более чем доступен. Попытался сжать ноги, не давая двигаться насильнику дальше. Боль пронзила его поясницу и живот так неожиданно и сильно, что он ахнул. - Нравится, мальчишка? А ты сопротивлялся… Ну-ка, не мешай мне, отпусти ножки, а то будет больно, давай же, - бормотал Меншиков негромко, но достаточно четко, заглядывая в глаза очнувшегося финна. Тот замотал головой, простонав что-то (нет, что ли?), и лишь сильнее сжал ноги вокруг его бедер. Глупый щенок. Александр видел, как на его глазах блеснула влага – видать, ему действительно больно. А, чтоб тебя!.. Мысль о боли и сопротивлении жертвы подхлестнула бравого вояку. - Ну что ж, музыкант… хех! По-хорошему не хочешь… - и он с силой двинулся вперед, внутрь. Алешка опять вскрикнул, кусая губы и жмурясь. Он опять начал пытаться выбраться из-под тела насильника, но тот крепко ухватил его в охапку, уткнулся лицом в шею и, пробормотав «Только не ори, понял?», начал с силой насаживать парня на себя, двигая бедрами навстречу, глубоко вонзаясь в его тело и вызывая его непроизвольные всхлипы и стоны. Сколько это продолжалось, Алексей не знал. Долго. Просто долго. Попытка расслабиться не привела ни к чему хорошему: расслабленные ноги только дали насильнику возможность проникать еще глубже, а внутри все так и было холодным тугим клубком, который вспыхивал горячим огнем боли при каждом движении царского фаворита. Не орать у юного финна получилось, но вообще молчать – нет. Стоны срывались со сведенного судорогой горла просто на каждом выдохе сами собой, а вдох получался всхлипом… Он молился про себя, чтобы это быстрее кончилось. Но, наверное, бог думал о нем так же, как и он сам: ты грязный, оскверненный, и нет тебе теперь милости божьей… Он не слышал его, и пытка продолжалась. Наконец по судорожно вжавшемуся в него телу и впившихся в кожу пальцах, по утробных стонах и каких-то вообще диких слуху финна звуках и сокращениях члена в заднице Алексей понял, что все, конец. Мысленно благодаря бога, он чувствовал, как Александр Данилович выходит из него, как затем из него потекло что-то горячее, что обожгло растерзанные края его дырочки (ага, там уже не дырочка, а вообще черт знает что…). Насильник лег рядом и удовлетворенно вздохнул. - Дааа… Хорошо с тобой было, музыкант Алексей… Царь знает, кого выбирает, - он хмыкнул, и финн понял, что этот мужчина еще пьян. – Ну, ладно, пойду я. А ты, ты молодец, я к тебе еще приду, - он заулыбался и потрепал парня за щеку. Тот отдернул голову: лицо болело от хватки солдата. - Ой, да ладно, смотри ты, недотрога еще нашелся! Ты вот что: в следующий раз не противься, тебе тогда точно понравится, - он поднялся, натянул штаны и вышел из шатра. И вот тогда Алексей позволил себе разрыдаться. Через какое-то время прибежал денщик и сказал, что царь велел немедленно быть у него. Алексей не знал, как и быть. Немедленно – это ему надо было одеться, привести себя в порядок, а прежде отмыться от того, от чего липло меж бедер и что текло между его ягодиц. - Скажи царю, что немедленно не могу. Как только смогу, так и приду, если он пожелает тогда меня видеть. Денщик скривился, но пошел пересказать ответ царю. «Ну вот, а теперь еще для царя попляши…» - горько подумал Алексей и сел, скривившись и подавив желание застонать. Он обхватил руками живот и вздохнул, переводя дыхание. Мысли его были самые что ни на есть мрачные. Ему было не то что плохо, а отвратительно. Он прикрыл руками лицо и опять заплакал. - Ты чего это, а, Алешка? – гаркнуло почти возле него. Он аж подскочил с испугу. Он и не заметил, как в шатер вошел царь собственной персоной. - В… Ваше Величество… - он попытался встать, но ноги его не слушались. - Ты почему не явился? Что валяешься? Или мое слово тебе уже как свист ветра? – недовольно проговорил Петр. - Нет, Ваше Величество… Просто я… Мне нужно… - он даже не знал, как это все объяснить. Ну что тут сказать? Извините, Ваше Величество, меня тут немного изнасиловали, и мне надо вымыться, потому что с меня вот чужое семя ручьем бежит, а может и не только семя, а еще мне тут ноги слегка потянуло с непривычки, и спину ломит, и живот болит… Ну, знаете, как оно бывает, когда тебя… А вместо всего этого он вдруг всхлипнул, еще раз, но не смог удержаться он рыданий. - Ты чего это? – недоверчиво пробормотал Петр, опускаясь на корточки перед парнем. А тот зашелся еще пуще. Самодержец не выдержал и дал ему пощечину, легкую, так, чтобы привести в чувство. А тот вообще повалился лицом в его ноги и ревел уже в голос, дрожа в припадке истерики. - Да что ж это такое? – царь был в шоке. Только теперь разглядел он Алешкину надорванную рубашку и разбросанные вещи. Медленно начал догадываться, что что-то случилось. - Алексей, пойдем ко мне в шатер. – Он потянул его вверх. Парень с трудом встал на ноги. Ноги… Цепкий взгляд царя пробежался по ним и в полумраке шатра разглядел на белой коже темные потеки. - Это еще что такое? А ну-ка… - царь вышел и возвратился с факелом. При свете осмотрев Алешку с ног до головы, он все понял. - Кто? – коротко спросил царь таким тоном, что финну стало холодно. - Ээ… - Кто это сделал? - Он меня убьет… - пробормотал Алексей. - Посмотрим. Кто? – Алексей жалобно посмотрел на царя. Его лицо было похоже на маску холода и жестокости. Он был просто в бешенстве! Парень вздрогнул и решился. - Александр Данилович, Меншиков. Теперь он меня точно убьет… - прошептал мертвым голосом финн. - Яссно… - процедил сквозь зубы царь. Вышел из шатра, позвал денщика, отдал кучу распоряжений. Возвратился. - Плохо, что так получилось… Он будет наказан. Мы за тебя отомстим, малыш, - прошептал царь. - Да кто я такой, чтобы за меня мстить? – горько спросил Алексей неожиданно твердым голосом. – Всего лишь приблудный финн. А он? Фаворит царя! Да он просто воспользовался своим правом сильнейшего, Ваше Величество. А мое место… - он всхлипнул. «Сейчас опять разревется», - подумал Петр. И точно: вместо продолжения Алексей, Алешенька просто закрыл лицо руками и заплакал снова. На личике уже проступали синяки. «Подонок», - подумал царь о своем соратнике и ближайшем друге и не только, понимая, что и правда не сможет наказать его за случившееся так, как хотелось бы и как он наказал бы кого другого. Дождался врача и помощников, уточнил распоряжения и вышел, понимая, что сейчас лучше оставить парня в покое. Потом он видел со стороны, как лекарь с помощниками выходят из шатра. Подошел к двери и незаметно заглянул внутрь. … Алешка все сидел и горько плакал… Утро встретило лагерь не солнышком, а тучами на небе. И в самом лагере будто сгустились тучи. Сегодня ночью арестовали самого Александра Меншикова. Солдаты перешептывались меж собой о причинах. А вон, видать, и на допрос его повели… Петр встретил провинившегося мужчину молчанием, его лицо кривилось от нервных судорог. Тот понял, в чем дело и чем ему это грозит. - Не извольте гневаться, государь-батюшка! Прости дурака! Во хмелю был, себя не помнил, так и оплошал! Прости, государь, я не думал… Александр и правда не думал. Ни тогда, когда с четким намерением пошел пьяный к молоденькому симпатичному пареньку, ни потом он не думал, что царь так неожиданно бурно отреагирует на такую… мелочь. Ну и правда, ничего особенно страшного он не сделал. Ну подумаешь, всунул разок этой подстилке, даром что царской. Но почему-то царь разгневался до такой степени, что его арестовали! Будто он саму царицу изнасиловал, и правда. И будто он, царь, забыл, что… о нем забыл, о самом своем Алексашке. Возможно, дело было не только в том, что Александра тянуло к этому парню. Возможно, дело было также и в ревности. Ему, Александру, не очень нравилось, что царь так много думает об этом юнце и так много времени с ним проводит. Он был зол на этого финна за все. И потому и правда он хотел, делал и не думал. «Я не думал…» Слегка истерический лепет ошеломленного таким неожиданным поворотом «птенца» прервал рык Петра. - Ах ты не думал? – царь был чернее тучи. – Ах ты ж… собака! Пес паршивый! Кобель! – и самодержец с размаху ударил кулаком в лицо перепуганного мужчину. – Скотина! Сукин сын! Я тебе покажу! Стража! Сорок плетей при полном строю! Сейчас же! Пока шло построение, Петр зашел к Алешке. Тот сидел, обхватив руками голову, и стеклянными глазами смотрел перед собой. - Его сейчас накажут, Алексей, не плачь больше. - Теперь он меня точно убьет… - обреченно прошептал музыкант. – Зачем было его наказывать? Так бы все забылось, и все. А теперь… - Виновных надо наказать. Чтоб неповадно было, - оборвал его царь. – А ты не бойся. Никто тебя не тронет. Весть о наказании разошлась скоро. Все были как на взводе. Всем было интересно. Причину наказания передавали шепотом. Перед строем царь вышел вперед. - С сегодняшнего дня мужеложство в рядах русской армии карается смертью. Если добровольно мужеложствуют – то наказать их жестоко на теле. Если же один принуждает другого или насилует, то насильник подвергается смерти. Через четвертование. Я ясно говорю? – царь обвел взглядом своих солдат. – Сегодняшний день – последний без смертной казни за упомянутые преступления. Задумайтесь. Петр отступил, вывели оплошавшего Меншикова и устроили его на колоду, сняв перед тем рубаху. Свистнула плеть… «Прости, Алексашка, друг ты мой сердечный. Но ты и правда зарвался и слишком много себе позволил. Разве ты не видел, к кому полез? Дурак. Ну, хоть зато теперь на твоем примере и остальные умнее будут. Ничего, терпи, казак, атаманом будешь…» С такими мыслями царь смотрел на экзекуцию. А когда наказание закончилось, он отдал приказ освободить Меншикова, проводить его до его шатра и оказать медицинскую помощь. Через время пошел к нему и сам. - Ваше величество… - на лице у друга застыла маска холодности, боли, обиды и покорности. Он принялся вставать с койки. - Не надо, лежи, - остановил его Петр. – Я пришел посмотреть, как ты себя чувствуешь. - Не совсем хорошо, государь, Вы рады? – холодно ответствовал князь. Но Петр заметил, как дрогнул его голос. - Нет, Александр, не рад. Мне никогда не хотелось… обижать тебя, - проговорил царь негромко. - Оно и видно, - горько усмехнулся соратник. - Я хотел попросить тебя о кое-чем. Брови наказанного фаворита удивленно приподнялись, но тут же глаза прищурились. - Ваше величество, Вы вольны приказывать мне что Вам угодно и когда угодно. Петр вздохнул. Ну что за человек? Царь пришел попросить о чем-то, а он, только что наказанный, между прочим, еще и ерничает, как шут балаганный. - Не приказывать, Александр, а именно попросить. Вот что: сделай впредь так, чтобы я тебя не наказывал больше. Думай о том, что делаешь. Потому что наказывая тебя, я наказываю себя. Но и твои поступки бывают такими, которые я простить не могу. Поэтому и прошу: думай наперед, что делаешь, и не зарывайся. - О, так, Ваше величество… - злая ирония не ускользнула от внимания государя. – Слушаюсь думать наперед, Ваше… - Прекрати паясничать, - перебил его Петр. – Что такое? Я о тебе пекусь, а ты еще и кривляешься. В чем дело? - Ни в чем. – Фаворит всеми силами старался взять себя в руки. - Ты ведь должен понимать, что за то, что ты сделал, надо нести наказание. - О да, Ваше величество, конечно! – вдруг сорвался Александр. – Да только одно мне не очень понятно: почему из-за приблудного финна я был наказан перед всеми солдатами, как какой-то… - он умолк, не в силах выразить словами свое негодование. – Или дело все в том, что он Ваша подстилка? Тогда простите меня, Ваше величество, я растоптал честь государевой потаскухи! И это обязательно надо было выставить напоказ перед всеми! То, что царь ставит выше свою подстилку, чем своего… верного слугу, который с ним прошел огонь и воду, своего… Меншиков опять умолк, только дрожал от гнева, обиды, возмущения и напряжения. Он даже на ноги встал, хотя это стоило ему усилий. И теперь стоял и в упор смотрел в глаза своему государю. «Приблудный финн, говоришь?..» - мелькнуло в уме Петра, который не ожидал этой тирады и которая его прямо-таки привела в бешенство своим смыслом и тем, что он давно хотел, чтобы пункт о «подстилке» стал правдой, но никак не мог себе этого позволить! А этот идиот взял и… взял! - Этот, как ты выразился, приблудный финн был вообще девственником! Ты идиот, Алексашка, я его готовил к заграничной поездке, чтобы он учился в Европе и потом приехал сюда! Помогать мне строить государство! А теперь что с ним делать? Ты вообще хоть видел, до чего его довел, дурак? – уже прорычал Петр. - Таких, как он, много, государь! Какая разница – он или другой какой-то? Дикарь из лесу, музыкант чертов! – Меншиков тоже не сдерживался особенно. - Ну говорю же я, что ты идиот! Да он образованнее, чем ты! Он уже почти знает четыре языка, я его могу отправить хоть к немцам, хоть ко французам, хоть в Италию, а хоть и шпионом к шведам! Мог! А теперь он ни есть не может, ни разговаривать по человечески, сидит ревет и трясется! Что теперь мне с ним делать, а? Придурок ты, Меншиков, как был конюхом, так и остался! – в сердцах бросил Петр, отворачиваясь от соратника. Чтобы не дать ему по морде еще раз. - Э… Но… Прости, государь, я же не знал… - растерянный тон друга заставил царя развернуться к нему. - А мог бы и спросить! - Государь, ты сам ничего не говоришь, я и не спрашиваю. Если бы ты хотел, сам бы сказал… - У него мог бы спросить! Прежде чем снасильничать! - Прости меня, государь… - согнуться в поклоне было тяжело, поэтому Александр, видя какое-то непонятное отчаяние Петра, от чистого сердца стал на колени перед ним. – Мне жаль… - Жаль тебе? – Петр поколебавшись несколько секунд, протянул ему руку. – Вставай сейчас же. Вот. А теперь скажи, зачем ты это сделал. И что мне теперь делать. - Не знаю, государь, - тихо проговорил Александр, не поднимая на царя глаз. - Не знаешь, зачем ты это сделал? - Не знаю, что делать теперь, - еще тише проговорил князь. - А тогда ты что делал и зачем? Меншиков не выдержал. Он снова упал на колени и обхватил Петра руками, крепко прижимаясь к нему. - Прости, прости меня, государь мой! Прости… Я… Я не знаю… Я глупый неразумный конюх, каким был, таким и остался… - он бормотал, а царь тем временем безуспешно пытался оторвать его от себя так, чтобы причинить как можно меньше боли. – Прости, я не знаю, что на меня нашло… Разум помрачился просто… Я был пьян и не мог ни о чем думать… Потянуло меня что-то туда, к нему… Словно черти какие-то потянули… Я сошел с ума, наверное… Не может же быть того, чтобы я… Чтобы он… Государь-батюшка, так я его сильно захотел, что не смог устоять… Не знаю, что это со мной… Словно с ума сошел, словно бесом, одержим этим мальчишкой… Не могу смотреть на него спокойно. Что мне делать прикажешь, государь мой? Что мне делать? А я был пьян и безрассуден… Прости меня… Александр поймал руку царя и принялся покрывать ее поцелуями. Петра начало мутить от этой сцены. Неожиданная истерика Александра выбила его из колеи напрочь. Этот прохвост все так повернул, что получалось, будто он и не виноват. Но кто его научил так на колени падать? И что он такое говорит? Смысл слов доходил медленно. Царю слабо верилось в услышанное. Неужели… неужели? А когда он почувствовал ладонью слезы на щеке Александра, ему стало больно. - Александр… Алексаша, милый друг мой, поднимись… Ну хватит тебе, хватит уже… Давай, - он все-таки поднял на ноги своего фаворита и посмотрел в его лицо. Он не плакал. Слезы просто молча катились с его глаз, и казалось, он их даже не замечает. Царь молча посадил его на койку. - Знаешь, ты тут успокойся, а я пойду… - он неопределенно махнул рукой. – Пойду посмотрю, как там… в лагере дела, да. – Он поднялся и собрался уходить. Но услышал какой-то звук и почувствовал, как его руки касается рука. - Государь… Я сожалею… - Хватит об этом, Александр, хватит, - царь вздохнул, мельком подумав, что у него появилось почти сразу аж двое близких людей, которых ему хотелось бы, да и надо было бы успокоить. - Я… Он… он правда был… невинным… до того как… - Правда, Данилыч, правда, - прочистил горло Петр. - А все думали… - Что там все думали? - Ну, что… Что ты его… ну… - князь нервно облизнул губы. - Кажется, я понял. Нет, не трогал я его, Александр, не трогал. Он был действительно невинным, даже с женщиной никогда не был, - горько ответил Петр. – Ну, я пошел. Давай, поправляйся тут, ты мне нужен. Царь решительным шагом вышел из палатки князя.