Финн Петра Великого

Алекси Север остался при Петре. За месяц с лишним он полностью восстановился физически, а за три месяца он мастерски научился скрывать свои чувства и настроение от окружающих за безразличной маской незаинтересованного человека. Через полгода после того трагического случая все словно забыли о нем, о случае – или же делали вид, что забыли. За полгода в стане русских войск пару раз были казни за содомию – и отец Афанасий был даже рад этому, несмотря на свое христианское смирение. Он, правда, заметил, с каким букетом чувств относится его воспитанник к таким происшествиям: Алексей позволял появиться на своем лице смеси боли, жалости, мрачного торжества и отвращения. Но когда Афанасий спросил, что Алеша думает и чувствует по этому поводу, тот не захотел говорить об этом. Меншиков как один из командующих русскими войсками (занят, очень занят был князь, но он был лучшим) и как человек совестный держался на расстоянии от Алешки. Но внимательно за ним следил. Несколько раз присылал подарки – полезные, в общем-то, но Алешка не хотел их брать. Петр настоял, мол, дают – бери, бьют – беги. А новая рубаха, полушубок с пушистой лисой по вороту или новая географическая карта Европы никогда лишними не будут. А на Святого Николая, когда мороз доставал уже серьезно и снегом заметало, Алекси нашел еще один прекрасный подарок – новые сапоги с мехом внутри. И яблоки. Яблоки особенно умилили, и Алекси сидел, обнимал новые сапоги и грыз яблочки, пока не съел половину – вторую половину отдал потом батюшке Афанасию. Но все-таки он так и не определился, что ему делать с Александром Даниловичем, и решил, что держаться подальше было неплохой мыслью ранее, значит, и сейчас будет хорошо. Петр продолжал готовить Алешку к государственной миссии. Так и вышло, что большую часть времени Алексей проводил в компании иностранцев – немцев, французов, голландцев, греков, итальянцев, даже шведы были – несколько служанок, с которыми Лисенок постоянно болтал, изучая язык. Не только языки – Петр заставил работать и в других направлениях. Теперь хрупкий ранее парень учился фехтовать, стрелять, немного драться на кулаках, но шпага ему определенно нравилась больше, ну и длинная тонкая палка, которой он легко умел вертеть во все стороны и достать кого угодно на дистанции. И еще Алексей много читал – книги, рукописи, письма. Изучал планы, чертежи и пробовал делать свои. Знакомился с теорией морского дела и навигацией под чутким руководством Петра. Учился деловодству у нового кабинет-секретаря Алексея Макарова. И играл, играл, играл… За год подготовки, муштры, контроля и самоистязания в попытках забыть себя и то, что произошло одной далекой уже ночью, Алекси Север, пугливый робкий Лисенок, превратился в подобие того, кого хотел бы видеть Петр в своих посольствах по цивилизованному миру. Того, кто вышел в мир и людей посмотреть, но и себя показать. Так что самодержец и царь-батюшка был втайне очень горд успехами Алешки – но, разумеется, никого особо в свои соображения не посвящал. И еще царь видел, что Алексею становится откровенно тяжко жить по военным лагерям в окружении необразованной солдатни, в ожидании путешествия в Европу, но когда оно будет – неизвестно. Кажется, парень думал, что все это брехня, и никуда его не пошлют, и он так и будет комаров кормить или вшей в этих походах да в дорогах. Так что яркий мальчик постепенно все больше замыкался даже от царя, с которым раньше был откровенен. Поэтому, как ни тяжко это было сделать, царь решил все-таки отправлять Алекси Севера на Запад. Не говоря ничего особо никому, он приказал Макарову готовить документы, необходимые для жизни и какой-то деятельности Алекси в Европе. «Ну вот, осталось точно определить, куда и к чему его пристроить… Эх, солнышко, куда ж тебя лучше всего? Везде бы ты устроился, малыш…» Затем Петр подумал, что корабли и артиллерия – не Алешкин профиль, так что пусть идет в дипломатию и юриспруденцию. Гибкий ум, знание языков, умение общаться и располагать к себе людей, вести себя в обществе, а теперь еще и незаметная такая скрытность могли бы сделать из него даже настоящего посла. Пусть едет и учится. Осталось только распрощаться, ага. А жалко-то как отпускать его от себя!.. Но видно же, что парень себя чувствует почти невольником. Ну, птичка певчая, лети уж… В один прекрасный вечер царь вызвал Алешку к себе. - Вызывали, Ваше величество?.. - Ага. Хотел спросить тебя кое-чего. Ты когда-то говорил, что хотел бы в Европу поехать. Ну то было год назад, даже больше уже. А сейчас чего хочешь? - Э… - Алекси поднял удивленные глаза на царя. Разве он когда-то говорил, что это желание пропало? – Ну, Ваше величество, могу сказать точно, что с тех пор мое желание не пропало. Только теперь я не просто хочу кататься – я там хочу жить как все. Я бы смог, наверное, - Алекси задумчиво двигает бровью, словно впервые это сказал вслух и сам этому удивлен. - Отлично. Когда ты можешь выехать? - Что, простите?.. - Ты едешь. В Эрфурт. И в Болонью. Будешь там студентствовать, Алешка. Учиться, значит… На юридическом и медицинском факультетах. Быть послом и самому себе медиком будет очень практично, по-моему, ха-ха, - засмеялся Петр. - Медицинском?.. Но… - Алекси был сконфужен. С его лица и со взгляда пропала отстраненность последнего времени, он снова стал тем мальчишкой, с которым Петр говорил в первые сутки знакомства. - Что – но? – веселился царь. - Но я ничего не понимаю в медицине! И вообще, это… - Ой, ладно тебе! – засмеялся Петр. – Я вообще только на юридический факультет тебя определить хотел. Но у нас и правда никто в медицине не понимает… - И я не понимаю, Ваше величество, - сделал большие расстроенные глаза Лисенок. - Ну, я не заставляю, но просто рекомендую. Так когда ты хочешь ехать? – подмигнул Петр. - А что, уже?.. - Ага. - Ой, Ваше величество!.. – почти взвизгнул по-детски Алешка, всплеснул руками и подскочил на месте. По сверкнувшим его глазам Петр понял, что он бы сейчас от счастья на шею бы ему кинулся… И поэтому приглашающее раскинул руки. С тихим визгом Алешка бросился обниматься. - Ой, радость-то какая!.. Я же и не ждал уже… Думал… Ой, я так рад, так рад!.. Вы не представляете!.. Я же увижу Европу! И теплые моря! И… И… А Петр прижимал к себе вздрагивающее и подпрыгивающее на месте тело и думал, что он очень давно этого не видел – больше года назад. И он так по этому соскучился – по искренней непосредственной детской радости. - Алекси… - Петр наконец отстранил от себя Алешку. – Ехать надо не позднее чем через две недели… - Да хоть и сейчас! – ляпнул счастливый Алешка и осекся, наконец внимательно посмотрев в глаза царя. – Э… Простите, Ваше величество, я не то имел в виду… - начал смущенно он. - Да ладно тебе, не извиняйся, я понимаю, - махнул рукой Петр. - Нет, ну… Ваше величество! Выслушайте, Ваше величество, прошу Вас покорно! – обратился Алекси почти официально. - Ну, говори уж… -Ваше величество, государь-батюшка, я так Вам благодарен, Вы себе даже представить не можете! Вы ведь… изменили мою жизнь, дали надежду, дали образование, - (на этих словах Петр фыркнул небрежно), - дали уверенность в себе… Да много чего. Можно сказать, ну… В общем, я еще никуда не поехал, но чувствую, что уже там – я просто верю в то, что все у Вас получится – даже наладить чью-то чужую жизнь, понимаете? Вы… Вы как… как волшебник, вот, как ангел, что ли… «Нееет, малыш, ангел – это ты…» В голове всплывает образ падшего ангела со сломанными крыльями – это Алешка в ту ночь, когда… И все равно ведь остался ангелом. А парень тем временем продолжал: - Я просто хочу, чтобы Вы знали: как бы я ни хотел в Европу, я все равно… ну, я не радуюсь тому, что уеду от Вас. Вы же для меня куда больше, чем царь, чем благодетель, понимаете… - Допустим, не понимаю. Царь и царь, благодетель и благодетель, - как бы в шутку ответил Петр, слегка внутренне ежась от своего маневра. – Объяснишь может? Алекси запнулся на миг, задумался, а потом ответил, глядя в пол: - Вы… Ну, то ли друг, то ли отец, то ли… я не знаю, как и сказать, но… Ну, Вы человек, который… близкий человек, в общем, вот. Петр со вздохом обнял парня за плечи и притянул к себе: - Хотел бы я, чтобы так было, ох, да, хотел бы я… - сказал он, похлопав Алешку по спине. Повисла молчаливая пауза. Что самое смешное, так это то, что каждый чувствовал, что другой хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, Алекси первым решился. - Ваше величество… а если близкий человек… ему говорят всякие штуки? - Какие штуки? - Ну, разные вещи. Секреты например. Или… Ну, что-то, что никому не скажешь, но кому-то очень хочется сказать. - Ну… Да, пожалуй. А что? - Я тут вспомнил кое-что… Мы с Вами говорили как-то… незадолго после того, как… хм, ну… того случая с Александром Даниловичем… А Вы что-то хотели сказать, но не сказали, потому что не могли тогда сказать. - Ну и что? – Петр прекрасно помнил этот разговор. Он помнил, что чуть не сорвался тогда, что испугался за Алешку, потому что тот был готов покончить с собой, помнил также, как Алешка просил его ненавязчиво сказать то, о чем Петр и сам себе не хотел признаваться. Ну, тогда момент был настолько неподходящим для этого, что Петр все правильно сделал, что смолчал. - Ну и что? – просто спрашивает он сейчас Алешку. Что он опять хочет, этот маленький финн? - Кхм… Я хотел спросить Вас, что Вы тогда не смогли сказать мне, что касалось меня же, но было Вашей проблемой? Оказывается, не один Петр на память не жалуется. - Да ну… Это было год назад… - Но Вы все помните. - Ага. - И все равно не скажете? – заглядывает в глаза Алешка. - Не думаю, что скажу. - Ох… Значит, я так и не стал для Вас близким, - почти прошептал с печальной улыбкой Алешка. – «Мой ангел, маленький светлый грустный ангел», - мелькнуло сравнение в голове царя. - Алеша, это не так, - покачал головой Петр, так же печально улыбаясь. - Да ладно, зачем Вам меня утешать, Ваше величество? Вы совсем не должны, не обязаны… - Алеша, я просто не хочу, чтобы… Тебе не понравится, короче, - твердо закончил Петр. - Я просто хотел знать правду, - качая головой, отвечает печальный ангел Алекси. - Тебе не понравится. - Ох, ну да… - Алекси… - Петр прикрывает глаза, трет их пальцами. Желание сказать сильнее с каждой секундой. А причин не говорить все меньше. Зачем уже скрывать? Парень ведь уезжает. Что ему уже… - Да, Ваше величество. - Хм… С чего бы начать… Хм. Ну, давай так. Я знаю, как ты спускаешь. Как тебе это? – с хулиганской ухмылкой смотрит, прищурившись, на Алекси Петр. Парень мгновенно покраснел. - Т-тоесть?.. - В ту ночь, когда ты спал у меня в койке… Я тебя… хм, трогал. А ты кончил. Вот, - хмыкнул напоследок Петр. Алекси судорожно вздохнул, а затем спрятал лицо в ладонях. Что-то пробубнил, но царь не разобрал. - Чего-чего? - Значит, не приснилось, говорю, - чуть разборчивее сказал финн. – Я так и знал, что что-то случилось, а я… Не понял, не запомнил… Дурак, господи, какой наивный дурак… - Эй, чего это ты наивный дурак? Что случилось-то? – искренне недоумевал Петр. - Ну… И что же… Что мы делали? – с оттенком отчаяния и страха спросил парень. - Ничего. Ты спал, я тебя обнял, проснувшись, а у тебя стоял, и я решил… Хм, ну, извини, в общем, если ты аж теперь из-за этого обидеться решил. - Так что же Вы сделали тогда? - Да ничего особенного, трогал твой хуй, да и все, - фыркнул Петр, скрывая за этим свое смущение. - А… - Ага. А ты что подумал? Что я тебя там поимел во все отверстия? Ты бы от такого точно проснулся, - снова фыркнул Петр. - Но… - Что? - Зачем? - Хотелось. Нравился. Нравишься, - очень коротко, в трех словах объяснил все царь. Все, жребий брошен, Рубикон пройден, как говорил Цезарь. Повисло молчание. Кажется, Петр слышал, как думает Алекси. - Ээм… Ну… Ох… - Да ладно, не вздыхай. Что тебе-то? – буркнул царь. Вообще-то ему и немного обидно было (ну да, иллюзии развеялись, надежда умерла: мальчишка не ответил ничего вроде «взаимно»), но в то же время он был благодарен, что Алешка не фальшивит и не лепечет что-то из жалости. - Да так… Уже ничего. - Уже? – Петр в упор смотрит на финна, такое нечто ляпнувшего. - Угу. - Почему? - Потому что… Эм… Потому что… я не знаю. Но мне кажется, лучше бы Вы сразу сказали. Или… я не знаю. - И что было бы? Ты бы вообще от меня шарахался. - Может, мне просто надо было бы немного времени, чтобы привыкнуть? А Александр Данилович, генерал Меншиков? Что с ним? Он как же? Он привыкал тоже? Или ему не пришлось? Или как? Север задавал слишком много вопросов. - Алешка, хватит уже. Я уже жалею, что открылся тебе. Теперь только голова болит… - Я не хотел… - сделал большие глаза Алешка. - Да знаю… Короче, когда ты там едешь? - Через две недели, - твердо ответил Алексей. Петр удивленно на него посмотрел. Тот не отвел прямого взгляда. - Ну ладно. - Разрешите идти до дальнейших распоряжений? - Иди. Алекси ушел. А Петр остался обдумать разговор. Несмотря на такой сумбурный конец, он почему-то остался доволен. Прошла неделя приготовлений. За эту неделю все уже знали, что Алешка Север уезжает на Запад, по этому поводу каламбурили по поводу смещения сторон света, военных действиях и межличностных отношениях («Север на запад, а юг на восток, Готовьте на слезки шелковый платок» - насочинял кто-то шибко умный и романтичный, и не Алексашка ли тайком настарался). Многие приходили попрощаться. Среди прочих был и сам Александр Данилович. Подошел раз, долго не мог начать разговор. Алексей и не думал ему помогать, ждал, пока тот сам разговорится. В конце концов Меншиков прокашлялся многозначительно, начал разговор с задумчивого «Ммм…». Алекси позволил себе вопросительно приподнять бровь. - Ну, это… поздравляю, Алексей. На тебя… хм, возложена важная миссия. Хм… Ну… думаю, государь знает, что делает, и в тебе не ошибся. Мы… кгм, я вот думаю, что… у тебя там все получится. Да. Это… Ты возвращайся, а то… скучно будет без тебя… Царь заскучает совсем, вот. - Не думаю, что заскучает. По последним сведениям, шведы перешли в наступление на западе, так что скорее всего царь будет очень занят, - подчеркнуто вежливо и официально ответил Алекси. - Ну… Ты, это, береги там себя. Тебя будут ждать, мда. - Вы тоже себя берегите, Ваша милость, - слегка поклонился Алексей. «Ах, стервец, какие манеры себе воспитал, ну! Настоящий придворный. Точно, в Европе ему место. А глаза эти холодные… Брр. Как палкой тыркнул. Или ножом пырнул. Бестия придворная. Воспитанный, сученок… Скучать я точно буду, это уж да…» - думал Меншиков, пытаясь насмотреться на «приблудного финна» и не вызвать еще больше холода и… высокомерного, холодного, презрительного отчуждения в красивых глазах. Он не хотел запомнить парня таким. Лучше помнить его таким, каким он был на первом (и последнем) их общем пиру у царя – пьяным, веселым, светлым, нежным и полным очаровательной, колдовской силы… - Ладно, не буду мешать тебе собираться… Давай, бывай, музыкант. Меншиков ушел, а Алекси устало потер глаза. Делать отстраненную мину при петровом птенце он научился, но давалось ему это нелегко. Особенно на близком расстоянии. Все эмоции, что обуревали Алекси при взгляде на Александра Меншикова, приходилось прятать в глубине сердца, хотя так хотелось дать себе волю и… И непонятно что дальше. Наверное, полез бы драться – только касаться Меншикова ему не хотелось. А вот палкой бы он его поколотил. И ногами, точно. И мордой в болото с навозом натолкал бы. Ногами, опять же. Парень фыркнул и пошел готовиться. Ехать ему было через пять дней на шестой. Он собирался по дороге дать крюк и заехать в родную деревню, увидеть родителей, если те живы. Вроде бы живы, вообще-то – ему бы сообщили, если бы что… Так что он должен еще подарки приготовить. Но о самом главном подарке он старался не думать слишком сильно. А то страшно становилось. Нет, нет уж, он лучше обдумает все в последний момент. Так будет лучше. Последний момент наступил непростительно скоро. Завтра уезжать. Сегодня же… Сегодня Алекси колотило от волнения весь день. Его пробивало дрожью от нетерпения и страха, чего уж, да, страха. Сегодня ночью… Ночью он встал и пошел к Петру. Он мог развернуться и в любой момент уезжать, даже так. Колени предательски слабели с каждым шагом в сторону петрового шатра. Сейчас бы развернуться и… Ух!.. Но нет. Это будет его последнее дело здесь. Что будет потом – будет лишь потом. Сейчас хоть бы дойти… Ну вот, дошел. И даже беспрепятственно вошел в шатер. У Петра горела свечка, сам же царь лежал на койке, поверх неразобранной постели, одетый, спал, но неспокойно, хмурился во сне, дергал усом, ногой и пальцами на руке. Что там ему снилось… - Ваше Величество… - шепчет вконец ослабевшим голосом Алекси, присаживаясь на край койки царя. Для верности потрогал его за руку. Петр и правда спал чутко. - Алешка?.. Чего это ты здесь? Ты же собираться должен… - сонным голосом сказал Петр, рассматривая парня. - Уже собрался. Осталось только… одно дело, - финн не знал, с какой стороны начать этот разговор. - Какое дело? Ко мне? Что-то не так? – Петр сел на койке, готовясь решить проблему парня и отпустить его с богом с глаз долой. Чем ближе к моменту отъезда, тем хуже себя чувствовал Петр. Отпускать Лисенка оказалось неприятнее, чем он представлял. - Ну… Да, дело к Вам, Ваше Величество, - нерешительно сказал музыкант, чуть замешкался, а потом вдруг начал ослабевшими пальцами расстегивать на себе одежду. - Н… Не понял, - изумился Петр, но высказал свое изумление тихо, так, чтобы не напугать и так напуганного, кажется, парня. - Только не гоните, Ваше Величество, - тихо пролепетал Алекси, не поднимая взгляда и замешкавшись с расстегиванием. – Я… я знаю, наглый, может, зря я тут, может, Вы меня видеть сейчас не хотите, а я тут… пришел, вот… разбудил Вас… Простите меня… - и он умолк, еще чуток подождал, а потом снова начал расстегиваться. - Алешка, что ты делаешь? – тихо поинтересовался царь. Ему не верилось, что это то самое, на что было похоже. - Я… Ваше Величество, простите… Я осмелился подумать… - и он наконец взглянул на Петра. Перепуганный, неуверенный, но убегать уже он был не в состоянии. Разве что за шкирку выкинут. Да ни в жизнь Петр такого не сделает с ним. - И что же ты осмелился подумать? – уточняет мягко царь. Давай, малыш, скажи это, иначе… - Я подумал, что Вы хотели бы… может… я не знаю, может, Вы хотели бы… - потупился и покраснел Алешка, говоря все тише, запинаясь и в конце переходя на еле слышный шепот: - Может, хотели бы… меня… Простите. И он снова замер. - Алекси, зачем ты это делаешь? – Петр много чего сейчас хотел, но выделил главным узнать это. - М… - пискнул парень, но на этом и все. - Ох… Только не говори, что это из жалости, - выдает Петр. Музыкант вскинулся. - Нет, нет! Это… это мой… мой подарок… если Вам угодно… - он стушевался в конце фразы снова. - Подарок? – моргнул Петр. - Да. Я подарок. Плохая задумка, я понял. Простите снова, Ваше Величество… - тихо ответил финн и рыпнулся, чтобы как-то подняться на ослабевших ногах. Но Петр вдруг придержал его. - Алешенька, подарки дарят с улыбкой и уверенно. А у тебя такой вид, словно ты пришел на съедение, - с мягкой улыбкой сказал Петр, заглядывая в лицо парню. Тот, осмелев немного, взглянул на Петра в ответ. - Я… не знал я… не был уверен… Да и сейчас тоже… - махнул рукой музыкант. - Но почему-то ты придумал же это все, разве нет? И что поменялось? – продолжает улыбаться Петр, глядя на смущенного и слегка растерянного парнишку. - Н… не знаю… ничего, кажется, - лепечет тот. - Так что ты там дарить собирался-то? – уже прищурился Петр. - Ну… себя, если Ваше Величество… не против… - снова смутился Алекси и опустил взгляд. - Я тебе скажу, что от таких царских подарков ни один царь не откажется, Алекси, - серьезно ответил Петр. – Если не передумал… иди сюда, - и царь за шею легонько тянет парня к себе. Тот подается, но до сих пор напряжен. – Эй, даритель, не бойся. Я ничего не сделаю тебе того, чего ты сам не позволишь, слышишь? И не мечтай, что я сам все буду делать за тебя. - В смысле? – удивленно смотрит в глаза Алешка. - В смысле… Давай, дари себя, или как ты хотел это делать, - подмигнул ему Петр. - А… я просто… не знаю, что делать, - снова смутился Алексей. - Ну, можно сделать и так, - и Петр нежно проводит по лицу финна и наконец целует его в губы. Осторожно, боясь испугать, пробует их на вкус легкими касаниями своих губ. И Алексей подается вперед. «А ведь он все тот же девственник. Так ни с кем нормально ведь и не был…» - мелькает в голове царя мысль. И радостно, и страшновато. Вдруг понимаешь, сколько от тебя может зависеть. Надо все сделать хорошо. – Не бойся, хороший мой, ты самый лучший мой подарок, - наконец шепчет он Алешке и снова целует. А потом плавно тянет на себя и переворачивает на койке на спину. Теперь уже никто никуда не идет, не едет, не убегает и не прячется. Теперь все будет так, как должно было быть. Сколько Петр целовал и ласкал Алешку, сколь долго раздевал его и тешился им, он и сам не помнил. Помнил точно, как смущен был паренек, когда остался совсем голеньким под жадным взглядом царя, да еще когда тот сказал, что все это уже видел и даже трогал… А потом ласки было больше, и стало жарче, куда жарче, и смущенный стеснительный и неумелый Алешка уже сам такой, что почти просит большего… И страшно было, что у парнишки с головой может быть не все хорошо с тех давних пор, но бояться было так неуместно, что Петр махнул на все рукой и сделал то, что так давно хотел, и сделал правильно, без приукрашений, неожиданностей и колебаний. Алешка хныкал, ахал и охал, а потом расслабился, словно открылся навстречу своему царю. Отдавался он так самозабвенно, словно забыл даже свое имя и с кем он. Как в последний раз он отдавался. А утром, проснувшись от короткой дремы, Алекси оделся – в этот раз вместе с Петром, не мешкая лишнего. И в это утро Петр позволил себе остановить его на пару мгновений и прижать к себе открыто, заглядывая в глаза, а потом нежно поцеловать, перебирая длинные рыжевато-русые волосы. Они даже не говорили ничего. В молчании завтракали. И не хотелось ничего говорить – звуки слов нарушили бы хрупкую картину маленького счастья на двоих. А потом Алекси Север уехал. По-военному отчеканил при офицерах сообщение об отъезде, развернулся, запрыгнул в седло и быстро поехал. Петр долго смотрел в ту сторону, пока глаза не заболели. Глаза прошли, а сердце нет. Долго еще ныло, стонало и рвалось… А потом уже забылось глухой тоской. *** А потом, как и прогнозировал Алекси, было не до скуки. Шведы наступали в нескольких направлениях, так еще и Мазепа изменил… О-о-о, вот этому-то Петр никогда не простит измену! Никогда и ни за что! Ивана Степановича, черти бы его душу разорвали, Петр проклинал так, как никого и никогда. Этот хлыщ в свое время ооччень сильно запудрил мозг юному Петру, что ни говори… И за это он пожалеет миллион раз!.. Разобравшись с Гетьманщиной и Мазепой, Петр понял, что прошло немало времени с момента отъезда Алешки. Письма приходили не очень редко, они и успокаивали, и бередили душу. А вот за последний месяц письмеца не было что-то… Затерялось, может? Не пришло ответа от Алешки и на еще одно письмо Петра. Да что за черт! А потом пришла весточка. Черная, как чернила, которыми было написано на бумаге. Алекси Север погиб тогда-то при неустановленных обстоятельствах. Похоронен там-то… Это послание Петр сохранил. Чтобы не забыть. Чтобы точно знать, куда приехать на могилу. Чтобы… Он так и не приехал на могилку к Алешеньке. Некогда было. Дела царские такие… Да и… Не было уверенности у царя Петра Великого, что, окажись он на могилке своего ангела, сам оттуда в трезвом уме и светлой памяти уйдет. Страшно было стать перед надгробием и прочитать там дорогое имя. Не строить им Европу в России. Не говорить обо всем на свете. Не рассказывать истории о дальних странах. Не играть музыку. Не смеяться вместе просто от того, что хочется смеяться. Не смотреть в лучистые синие с серой зеленцой глаза. Не слушать дивную музыку. Не… не любить. Он так и не сказал никому ни разу, что любил этого приблудного финна, это ласковое солнышко, этого северного лисенка – Алешку, Алекси… Даже себе не сказал. Вот только тогда он осознал слово «любить» и сказал его про себя, когда понял, что и говорить уже некому. И никогда не будет больше. Так тому и быть. (…24.03.2011. - 30.06.2016.)