Финн Петра Великого

Последующие несколько дней погода решительно хмурилась и грозилась самой настоящей грозой. Час от часу моросил дождик. Боевые действия протекали вяло, так что в эти дни лагерь откровенно бездельничал. Простые солдаты взяли себе за милую привычку располагаться неподалеку от палатки отца Афанасия и его подопечного, Алексея Севера. Из палатки постоянно слышались звуки печальных, наполненных болезненным трепетом мелодий. Кто-то слышал в них тоску по родине, кто-то – печаль разлуки с любимыми и близкими, а кто-то – просто боль и почти что предчувствие смерти. Но музыка была прекрасна, и никто не возражал, чтобы она звучала и звучала. Возле палатки Севера теперь постоянно разводили общий костер, и у него постоянно, особенно по вечерам, было полно народу. Что характерно, вели себя тут потише, пытаясь уловить момент, когда снова зазвучит музыка. Поэтому пробраться незаметным к Северу в шатер царю не представлялось возможным. А открыто он не очень хотел идти. И Алешку тянуть куда-то он не очень хотел. Тоесть, хотел, но понимал, что этим он только расстроит парня еще больше. Но он страшно соскучился. И волновался о состоянии мальчишки. Поэтому на пятый день метаний он все-таки пошел к палатке Алешки. - Вечер добрый! – поздоровался царь с присутствующими вояками. Те, завидев царя между собой, даже не знали, что им делать. - Здравия желаем, Ваше Величество! – в конце концов обозвались они. - А что это вы тут собираетесь вечно, люди добрые? - Да вот… Музыку приходим послушать. Алексей Север играет у себя в шатре, а сюда все слышно. Вот мы и приходим. - И что, красиво играет? – Петр еле сдерживался, чтобы не разослать всех по шатрам, понимая, насколько глупо это будет выглядеть. - Ну, Ваше Величество… красиво, - будто вы и сами не знаете… - мужчины несмело заулыбались, переглядываясь. - Это чего вы так говорите? Не знаю, откуда ж… - хмыкнул Петр. - Так ведь он играл Вам, и не раз! - А я не разбираюсь в музыке! Потому и спрашиваю других, красиво или нет… - самодержец ничуть не смутившись присел у костра вместе со своими солдатами. – И что тут поют? - Да всякое… - отвечал находящийся рядом солдат. - Только все грустное, государь, - подхватил другой. - Угу, печалится наш соловушка, наш боян… - задумчиво протянул третий солдат, мужчина приличного возраста с седыми уже усами. - И чего печалится? – допрашивал Петр. Его просто-таки сжигало желание пойти посмотреть на Алешку, как он там, обнять ласково, прижать к себе, утешить… - А… ну… не знаем мы, царь-батюшка, так… ходят слухи… - Какие же ходят слухи? – вот это интересно, связали ли простые солдаты происшествия пятидневной давности, то самое публичное наказание, с теперешним состоянием парня. И насколько разошлись слухи. - Да такие… - солдаты нерешительно переглядывались меж собой, никто не хотел обсуждать царского фаворита и скандал, связанный с ним, с самим царем. - Да говорите уже, не томите душу, люди, - махнул рукой Петр. - Ну… не гневайтесь, ваше Величество, но говорят люди, что это генерал-поручик Александр Данилович виноват в его таком состоянии… Потому и наказан был… - раздались несмелые голоса у костра. - А вы верите? Солдаты снова переглянулись и с озадаченным видом многозначительно промолчали. - Значит, верите, да? Ну что ж… - Петр вздохнул. И что этим «добрым людям» сказать вот, а? – Если верите, то делайте выводы. Кстати, помните, что делать нельзя? Надеюсь. - Ваше Величество! Да какой же нормальный человек захочет Лисенка обидеть? Он же дитя великовозрастное! Вон у нас и свои дети растут, что ж мы, изверги какие? А этот малый вообще… странный какой-то. Не от мира сего, как мне батюшка сказал как-то. Музыку сам творит, умный такой, а душа – как ясное небо чиста. Он очень хороший человек, и тот, кто его знает, никогда его не обидит, Ваше Величество! – эту речь сказал тот самый пожилой усатый солдат. А все остальные согласно кивали. - Хм, да… Это ты прав, добрый человек, - царь задумчиво посмотрел на солдата, затем перевел взгляд на костер. – Пойду-ка я посмотрю, как там ваш… наш Лисенок поживает. Боюсь, как бы весь лагерь не затосковал от его музыки. Царь поднялся на ноги, но услышал чье-то фырканье. Удивленно посмотрел в ту сторону. - Ваше Величество, простите, конечно, но… Да, эта музыка печальна, но она так прекрасна, что не тоску навевает, а словно заставляет лететь. Плакать, но лететь. Не запрещайте ему играть, Ваше Величество! Петр удивленно вскинул бровь и улыбнулся против воли. - Да вы что, люди добрые! Не собираюсь я ему ничего запрещать! Хочет – пусть играет, да ежели и остальным нравится… Я просто проведать его хотел, посмотреть, как он там. Не бойтесь за него, я ему зла не желаю. С этими словами царь наконец-то пошел к шатру, где сейчас стояла тишина, а в этой тишине был его Алешенька. «Алешенька…» - сердце снова больно сжалось и неприятно стукнулось, словно оцарапавшись, о ребра. Он боялся того, что мог увидеть. Правильно боялся. Потому что когда он увидел в тусклом свете плошки измученного, с отсутствующим взглядом парня, у него перед глазами потемнело еще больше. Прекрасный, нежный, неземной… сломленный падший ангел. При всем своем атеизме Петр крепко ухватился за этот образ – сломленный падший ангел. Когда до Алекси дошло, кто к нему заявился, он поднялся на ноги. - Ваше Величество… - тихо проговорил он, словно вспоминая, что надо говорить. – Здравия желаю, Ваше Величество. Большие темно-синие в этом сумраке глаза печально смотрели на царя. Так смотрели, что царь чуть не завыл от отчаяния: этот парень казался окончательно потерянным для этого мира. Потерянным, но прекрасным… Несмотря на спутанные немытые волосы, на мятую рубашку, на… Нет, все в нем казалось нормальным, уместным, приятным глазу… - Сиди, Алеша, не вставай, - царь прокашлялся, пытаясь вернуть девшийся куда-то голос. – Я тут… это… хотел узнать, как ты тут, вот… - Спасибо, Ваше Величество, прекрасно. Медик, которого Вы мне присылаете, очень мне помогает. Разве он не говорит Вам ничего? Он упоминал о Ваших с ним разговорах, - голос Алексея был смиренно спокойным и тихим, но и горечи там было много. Царь слышал ее лучше, чем хотелось бы. «Взрослеет мальчик…» - подумалось ему почему-то. - Ну, да, говорит. Но я хотел сам посмотреть. Как ты себя чувствуешь? – Петр неожиданно даже для самого себя подошел к парню на расстояние вытянутой руки и заговорил совершенно несвойственным ему тихим доверительным тоном. А Алексей вздохнул и опустил голову. - Хорошо, Ваше Величество, я ведь уже говорил Вам… Петр положил руки ему на плечи и заглянул в лицо. - Алешка, пойдем-ка пройдемся, давай? – и не опустил рук до тех пор, пока парень не взглянул удивленным и обреченным взглядом ему в глаза, а затем смиренно склонил голову. - Как прикажете, Ваше Величество. - Я не приказываю сейчас, я прошу по-человечески. Я поговорить с тобой хотел, но не хочу, чтобы наш разговор слушали другие. Ты знаешь, сколько людей сидит рядом с твоим шатром? - Нет. - Много. А говорить я хочу с тобой, а не с ними. Так пойдем? - Пойдемте, - и Алекси сам первым пошел на выход из палатки. Молча миновали крайние палатки лагеря, остановились уже за лагерем в рощице между деревьев. Отсюда были видны огни костров. Красивое зрелище. Царю всегда нравилось – картина ночного военного лагеря. Но сейчас его больше занимало совсем другое – человек, находившийся рядом с ним. Петр не знал, с чего начать. - Я слушаю Вас, Ваше Величество. О чем Вы хотели говорить? – Алекси поднял на государя глаза, это даже в темноте царь увидел. - Ну… Ладно, Алеша, я буду говорить прямо. Ты ведь знаешь, что твой царь, в отличии от тебя, диковатого воспитанника отшельника, этикетом не руководствуется. Так что… Я хотел о том случае поговорить. Ты, я думаю, помнишь его прекрасно и понимаешь, о чем это я. Так вот… Я хотел… попросить прощения. За него, за Меншикова, он мой ближайший друг, мой соратник, моя рука. За него я ответственность нести тоже должен. Уследить должен был. Не уследил… - царь умолк, собираясь с мыслями. - Ваше Величество, что Вы! Вам не следует… - Алексей от удивления практически перебил царя. - Следует, я же сказал. И еще: я хотел извиниться и за себя. - За что?!. - А за то, что… Это я тебя подвел под удар. Кабы не я, Меншиков бы и не знал о тебе ничего… Не надо было тебя никому показывать. Понимаешь, ты ведь многих покорить можешь. Понравиться многим. Ну, вот и Александр… тоже… того… В общем, сильно ты ему понравился. Понимаешь, о чем я? Петр не слышал от парня ни звука, кроме тяжелого учащенного дыхания. Поэтому он прочистил горло и продолжил: - Алексей, ты понимаешь, что ты особенный, не такой, как все? Понимаешь ли, что за чувства у людей вызываешь? Алешка, мальчик мой, ты… ты должен привыкнуть, приспособиться. И Петр попытался как-то объяснить, почему же Алексею Северу надо привыкать к специфическому вниманию ко своей персоне, пытался объяснить, что дорожит Алексеем, что ему важно, чтоб тот держался, не сломался… А чего-то и не сказал. Чего-то важного. Чего-то, что могло бы развеять недоверие и изумление с Алешкиных глаз и высушить слезы, невыплаканные еще и блестевшие во глубине взгляда. - К чему привыкнуть? – тихо, очень тихо проговорил мальчишка. – К чему приспособиться? Вы хотите сказать, что я должен привыкнуть к тому, что… что генерал… И так все… всегда… - Он чуть не начал задыхаться. Петр даже испугался за него. Но Алешка вдруг тряхнул головой и выровнялся, смотря прямо. – Ваше Величество… я… - он тихо шмыгнул носом. – Я понял, Ваше Величество. Привыкать. Да. Я понял. Он кивнул пару раз, словно соглашаясь, но смотря при этом где-то мимо Петра. Его голос и поза были полны какой-то странной уверенности. И она, эта уверенность, очень не нравилась царю. Какая-то она была… «С такой решимостью солдаты бросаются на штурм, зная, что это последнее, что они делают», - подумалось царю. Черт, неужели?.. - Нет, нет, мой мальчик… Алешка, Алешка, послушай! – царь плюнул на осторожность, ему несвойственную, и, крепко схватив парня за плечи, пару раз тряхнул. – Я не то имел в виду! Ты меня слышишь? Алешенька, дурачок ты мой… - и Петр крепко прижал к себе паренька, обнимая за худенькие узкие плечи, положил его голову на свое плечо. «Какой же он все-таки маленький и хрупкий… Как молодой побег, как тонкая прозрачная сосулька, как подснежник…» – Алекси… - Петр назвал его родным именем. – Я не хотел сказать, что тебе следует привыкать к… к такому, что Меншиков сделал… Нет, насилие допускать нельзя, малыш. Я не хотел сказать, что тебе надо привыкнуть к нему, Алекси. Я хотел сказать, что… что ты такой… такой, что все будут на тебя заглядываться, и парни, и девушки, ну, в смысле, девушки, да, но и некоторые мужи тоже. Я только хотел сказать, что ты должен привыкнуть к тому, что привлекаешь слишком много ненужного внимания. Это не должно тебя… убить тебя, в конце концов. Понимаешь? Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты мне нужен, слышишь? А ты уже сам думай, что делать дальше… Петр внезапно смутился и отпустил юношу. Смущение это не осталось незамеченным Алексеем, и он присмотрелся к царю. - Ваше Величество… - тихо начал он. - Кгм… что, Алеш? - Вы что-то еще сказать хотели? - Э-э… да, вообще-то… хотел, да. - Я… очень хотел бы… услышать… - Ох, Алеша… А я бы очень хотел сказать… - вздохнул Петр. - Так скажите. - Это тяжко. Не знаю, почему, но тяжко мне сказать это. - Простите, я не хотел настаивать… - Нет, нет, ничего. Тем более что это касается тебя, - добавил Петр как будто про себя. - Мой государь, Вы хотите, чтобы я волновался еще и об этом? О том, что Вы думаете обо мне что-то такое, что не хотите даже говорить? - Хочу говорить. Но не могу. Не переживай об этом, Алекси. Это моя проблема. Алекси промолчал. А Петр про себя почти что перекрестился, радуясь, что парень не настаивает. Потому что если бы он все-таки расспрашивал, Петр бы признался – и навсегда потерял бы его, скорее всего. А так… Возможно, еще есть надежда, что все наладится – когда-нибудь.