Shattered

      Полоска яркого солнечного света по полу серо-грязного цвета. Маленькое прямоугольное окошко у самого потолка едва пропускает лучик, который дарует немного света, но совсем не дарует тепло. В бетонной коробке холодно и пахнет сыростью.       За стенами начинает зацветать весна, в душе у Тэхёна зацветает огромный плющ, цепляется за все органы, сдавливает, опутывает лёгкие, заставляя морщиться и кашлять. Иногда ему кажется, что вот-вот он выкашляет лепестки гнилых цветов, а вместе с ними и свои лёгкие, сердце, желудок, потому что те болят нещадно, а лекарств от этого нет. Ким не ест уже несколько дней, и, наверное, вскоре его начнут кормить насильно, потому что он – это смешно – всё ещё нужен им.       Парень смаргивает солёную влагу с припухших глаз, съёживается на жёсткой постели, подкладывая под голову руку, и пытается разглядеть каждый микро бугорок на шершавой стене, вглядывается, но не видит. Перед глазами, словно заевшая пластинка старого проигрывателя, мелькают картинки: чужое лицо, чужие руки, кровь, много крови. Тэ зажмуривается, втягивает носом воздух глубоко и закашливается от противного металлического привкуса на глотке. Кажется, будто этот запах его преследует, прочно въелся в него самого и теперь, как глубоко бы он не вдыхал, он его чувствует.       Хён, ты знал, что у тебя в глазах планеты взрываются?       Тэ больно, но боль стала такой привычной, такой неотъемлемой частью его самого, что уже не чувствуется так остро. Их привычный мир рухнул, и дальше только жалкое существование под огромными обломками. Парень знал – заново всё не выстроится, так к чему было об этом думать или мечтать? Да и какой теперь смысл в его существовании? Зачем, если он остался один? Ким проходится ледяными пальцами по своему горлу, слегка надавливая, и тут же дёргается, пугаясь, когда слышится противный скрип металлической двери за его спиной.       Он не двигается, ждёт, когда его сами насильно поднимут, потому что лучше так, чем заставлять себя лишний раз чувствовать живым. Проходит уже несколько долгих секунд, а его не трогают, даже более, за спиной снова слышится скрежет, что свидетельствует о том, что дверь вновь закрылась, но – странно – чувствуется чужое присутствие.       - Ким Тэхён, - мелодичный, но строгий женский голос звучит непривычно. Парень нехотя оборачивается через плечо.       Женщина лет тридцати пяти в деловом сером костюме сидит на небольшом деревянном стуле, в её утончённых руках с блёклым, но аккуратным маникюром чёрная папка. Она перекладывает ногу на ногу, поправляя свою юбку-карандаш, и проводит рукой по блестящим чёрным волосам, что уложены в причёску.       - Ты знаешь, почему здесь находишься? – Её тон идёт вразрез с милым и приветливым видом. Тэ отворачивается, не намериваясь разговаривать, как и во все прошлые разы, когда его посещали. – Отказываешься говорить? Хорошо, тогда говорить буду я. – Слышится долгий шелест бумаг, женщина пару раз хмыкает, а затем захлопывает папку. – Знаешь, это удивительно, на самом деле, как легко мы вас взяли, учитывая, что долгое время просто топтались на месте. Однако стоит признать, что ещё ничего не закончилось. Ким Намджун, Ким Сокджин, Чон Хосок, Мин Юнги и Пак Чимин всё ещё в розыске.       Тэхён глубоко вдыхает и прикусывает губу, в душе немного теплеет от осознания того, что у кого-то ещё есть шанс.       - Стоит отдать им должное, - женщина продолжает свой монолог, - прошло две недели, а у нас ни одной зацепки, лишь остывшие следы. Это не проблема, но, кто знает, сколько ещё уйдёт на это времени, а счёт на часы идёт. – Женщина замолкает, внимательно следя за тем, как парень медленно приподнимается и поворачивается к ней, свешивая с кровати босые ноги. Его вид ужасен: впалые щёки и искусанные губы, но что ещё более жутко – глаза, они тёмные и совсем пустые, на дне их плещется лишь какая-то толика насмешки и больше ничего. Она поправляет свой форменный пиджак, хмурит брови, выдерживает внимательный, холодный взгляд и продолжает. – Ты был снайпером, верно? Но, думаю, навыки ищейки у тебя тоже неплохие, наверняка, тебе известно то, что неизвестно нам.       Ким вдруг неожиданно рассекает воздух своим звонким, хрипловатым смехом. Ему, правда, смешно и весело от чужой наивности.       - Вы думаете я буду вам помогать?       - Конечно, нет. Что бы мусор выдавал другой мусор просто так…       - И что вы можете мне предложить? Свободу? Она мне не нужна.       - Ты не в мире сказок, малыш, и никто не собирается с тобой торговаться, как в дешёвом кино. Никто не даст тебе свободы, но, тем не менее, думаю, у нас есть то, что заставит тебя задуматься. Как насчёт благополучия близких людей?       - Вы отвратительны.       - Не более чем ты.       - У меня никого нет.       - Мы знаем. Твоя сестра повесилась около пяти лет назад, верно? – Тэхён дёргается, как от пощёчины и опускает взгляд на свои колени. Те раны уже затянулись, но не исчезли, и каждое неосторожное прикосновение к ним приносило боль. – И всё же, думаю, я заставлю тебя задуматься. – Женщина оборачивается через плечо, кивает кому-то, кто стоит за дверью и наблюдает через маленькое отверстие, а после дверь снова отворяется. Один из охранников вкладывает в её руки небольшой планшет, долгую минуту она что-то усердно там ищет, но Киму нет до этого дела. Он уверен, что ничто не заставит его передумать, даже готов сам погибнуть, лишь бы не устраивать охоту на старших, как от него того хотят. Тэ уверен, но давится воздухом, когда женщина разворачивает к нему дисплей. – Узнаёшь?       - Чонгукки, - поражённо, на грани слышимости шепчет Ким. Вся маска безразличия тут же трескается, сползая, как плохой мейк-ап, демонстрируя настоящего Тэ: хрупкого и уязвимого. Парень хлопает увлажнившимися ресницами, рассматривая белоснежную палату, болезненное, осунувшееся лицо, подрагивающие ресницы, множество трубочек и аппараты.       Он думал… нет, был уверен, что макнэ умер на его руках.       - Чон Чонгук потерял много крови, - женщина поддаётся вперёд, едва не впечатывая планшет Киму в лицо, заставляя смотреть, рассматривать каждую деталь, - но мы успели, хотя и не думали, что он перенесёт операцию. Крепкий малый, или, как вы там говорили, «золотой макнэ»? Знаешь, Тэхён, лекарства и аппараты нынче дорогие, так почему государство должно снабжать ими преступника? Чон Чонгук мог погибнуть в ходе захвата, в конце концов, отчёты всего лишь бумажки.       Тэ бросил ненавистный взгляд на женщину, едва сдерживая огромный ком в горле, но та лишь улыбнулась и заправила за ухо выбившуюся прядь.       - В первую очередь мне нужен Мин Юнги. Мин Юнги в обмен на жизнь Чон Чонгука, как тебе такой расклад?       Ким шмыгнул носом, закусывая щёку изнутри, прокусывая нежную кожицу до крови и чувствуя металлический привкус на кончике языка. Он долго сидит без движения, но женщина его не торопит, давая время, много времени. У Тэ пальцы холодеют, он бросает ещё раз взгляд на повёрнутый к нему дисплей, вдыхает глубоко, и, вскинув, полный презрения, взгляд, кивает.       Прости, хён…

***

      Юнги оступается, цепляясь носком кроссовка об торчащую гнилую доску, хватается за ручку двери, чтобы не упасть и трясёт головой. Окрашенные капли недавнего дождя скатываются по волосам и падают на плечи, оставляя после себя мокрые пятна на чёрной куртке. Парень брезгливо морщится от неприятных ощущений, ёжится от холодного ветра и дёргает на себя дверь, быстрее забегая внутрь небольшого, деревянного домика. Внутри темно и ненавязчиво пахнет мокрой древесиной, Мин скидывает промокшие кроссовки, взамен надевая другие, чистые и сухие, снимает свою куртку, бросая в район стула.       - Чиминни? – Зовёт Юн, и в тишине дома его голос звучит достаточно громко и отчётливо, но ответа не следует. Он хмурится, щурится и идёт по тёмному коридору, слушая противный скрип половиц под ногами.       Совершенно одна мысль и она оказывается верной. Мин проходит в первую комнату, ту, что служит гостиной, обходит несколько железных вёдер, что ловят воду, капающую с крыши, минует старенький, изрядно потрёпанный диван и подходит к большим, до самого пола, окнам, одёргивает светлые шторки и хмыкает. Шуга делает шаг назад, стягивает с дивана большой клетчатый плед и выходит из дома обратно на улицу, через это самое окно, которое, оказывается, служило ещё и дверью.       Парень жмурится от ледяного ветра, который тут же нещадно бьёт в лицо с многочисленными мелкими брызгами. Неужто с самого берега долетают? Или это ещё дождь не закончился?       - Просил же тебя дома сидеть, - ворчит светловолосый, укрывая плечи младшего пледом и садясь рядом, прямо на мокрую траву и песок. Тот дёргается от неожиданности, кутается в тёплоту и благодарно смотрит.       - Там жутко, - признаётся Пак, отводя взгляд, вновь рассматривая берег, об который с яростью бьются волны холодной воды. – Что-то удалось узнать? – Интересуется спустя минуту.       Чимин кидает мимолётный взгляд на старшего, замечает мелкие мурашки на открытой коже, мокрый ворот чёрной футболки и двигается ближе, едва не припечатываясь к чужому плечу своим, и делится пледом, укрывая. У Юнги пальцы дрожат не то от холода, что цепкими прутьями сковал лёгкие, не то от жара, которым сердце обдаёт, у него никак не получается зажечь сигарету. Младший смотрит на жалкие попытки какое-то время, а после ловит промёрзшие пальцы в свои тёплые ладони, помогая и успокаивая.       - В соседней деревне ужасный интернет, - жалуется Шуга, вздыхает протяжно, затягивается и выпускает серую полосочку дыма, что тут же подхватывается ветром и уносится прочь, - несколько часов и мне удалось узнать, что Тэхён и Чонгук у них, Хосока тоже сперва взяли, но почему-то до пункта назначения его не довезли. Сбежал, может? Я почти уверен, что сбежал. Намджун и Сокджин исчезли с моих радаров и так и не объявлялись, наверное, ушли на дно вместе. – Рэпер быстро докуривает и оставляет красный мотылёк тлеть на мокром песке, ерошит свои волосы и сильнее кутается в свою часть пледа, чувствуя как на плече появляется уже привычная тяжесть.       В тот день, почти две недели назад, наверное, чудо помогло им уйти и скрыться. Но всё это временно. Об этом нет даже смысла говорить и так понятно. Сколько им придётся бежать? Как далеко? Есть ли в этом смысл? Пак спросил об этом однажды, но Юнги ничего не ответил, потому что для него смысл лишь в том, чтобы просто подальше спрятать младшего, чтобы его не нашли, чтобы у него был шанс наладить жизнь.       Хочешь посмотреть мир? Мы могли бы пересечь парочку границ, выучить другие языки и нас не найдут. Тебя не найдут.       - Мы не можем их бросить, хён, - тихо шепчет Пак, щекоча шею своими рыжеватыми волосами.       Чимин бежать и прятаться не хочет, не слушает совсем, что ему говорят и упрямится.       - Но что мы можем?       Мы могли бы жить вдвоём, знаешь, далеко.       - Попытаться? - Младший прикрывает глаза и на ощупь находит чужую холодную ладонь, переплетая пальцы. – Мы же семья.       Нет.       Юнги зажмуривается, до хруста сжимает чужие пальцы и сдаётся. Все его желания и надежды лишь глупые мечты. Пак прав: они не могут бежать, не смогут потом спокойно жить, делая вид, что всё до этого было лишь ночным долгим сном. Они всё ещё команда. Семья. Семья - громкое слово, но без него они - ничто, просто разбитые. Они вместе начинали этот путь, вместе его и должны закончить. Так и будет - Юнги уверен - ещё рано твердить, что всё кончено.        - Становится холодно, пойдём.        Мин пропускает Чимина в дом, проходит следом и плотно закрывает дверь, отрезая их от мира, закрываясь в маленьком убежище, и задёргивает шторы, погружая комнату в мрачную, но успокаивающую темноту.