Чёрно-белый не к лицу

Чимин считает это унизительным очень, то как стажёр, перекинув его через плечо, внёс в полицейский участок. Словно… Чимин и слова подходящего не знает, как это всё описать. И видимо на это и тратит три часа, пока сидит в камере, рассматривая пустые коридоры управления. Не то, чтобы Чимину совсем не знакомые. Ему бы в универ с таким постоянством попадать, как сюда вот. И за что бы казалось? Не убил никого, не толкал на детской площадке детишкам «порошок», не громил витрины и ничего никогда не крал. А стажёр то хорош! Упёрся в своё мрачное: «Здесь нельзя танцевать. Я же тебе уже говорил». Раньше у Чимина не было столько проблем с полицией, потому что молодой и шустрый. Бегает быстро, прячется легко. За ним попросту и не гнались никогда. Пугать пугали по-глупому. Но что взять с уличных танцоров? Закон танцы не запрещает. А стажёр то ли глупый, то ли по голове сильно попадало. Упрямый и не подобающе для своего возраста принципиальный. Догнал в три счета, закинул на плечо и вот так вот и принес всем на потеху сколько бы Чимин не кусался и не брыкался. Толстокожий слоняра даже не поморщился ни разу. Это обидно и, вообще-то, пугает. Вот силища такая пугает. Это что же он своими ручищами сделать может? Чимин об этом тоже думает, когда забирается на выступ внутри камеры, просовывает ноги сквозь прутья решетки и на пробу пытается протиснуться головой. На улице без трёх часов ночь, если уйти сейчас, то ещё можно успеть на предпоследний автобус, а если нет, то на последний точно. Стажёр проходит мимо с бумажной папкой в руках, смотрит мрачно, но не говорит ни слова. Хлопает ладонью по колену, но как-то не так. Скорее гладит. — Головой не застрянь, — бормочет он и уходит к своему столу, бросает на его край папку и принимается что-то печатать. Чимин ни разу не сомневается, что сейчас начнётся: имя, фамилия, возраст, адрес, почему такой непослушный, ухмылка эта наглая и снисходительная. Не начинается. Впрочем, и с чего бы? В прошлые разы тоже ничего не было: ни допросов, ни объяснительных, ни справок. Кроме того, что Чимина в участке теперь все в лицо знают, ни одной записи о предыдущих задержаниях в отчетах так и не появилось. Это смешно до абсурда, что на самом деле Чимин и не злится толком. Негодует, кипит внутри, обижается, но не злится. У стажёра стол по расположению крайне неудобный. Чтобы на него посмотреть, нужно высунуться из камеры на половину и заглянуть за угол. Чимин, впрочем, так и делает. Поднимается на ноги на своём выступе, протискивается между прутьями и подглядывает. Стажёр спит. Спокойненько так спит, упершись лбом в раскрытую папку с документами. Китель висит на спинке стула, белая рубашка слегка помялась на спине между лопаток. — Ну, зашибись, — Чимин протискивается между прутьев окончательно, спрыгивает на пол и одергивает толстовку. — Спит он. Меня притащил, унизил и спит. Это нормально вообще? — Нормально, — вторит ему мужской голос из-за спины. Чимин взвизгивает фальцетом, подпрыгивает на месте и зажимает рот обеими ладонями. Разворачивается медленно на левой пятке и шарахается в сторону, пропуская ещё одного в форме. Мужчина проходит мимо, шикает: «Чё орёшь, как блажной?». — Он тебя почти неделю днём и ночью выслеживал, будь хоть немного благодарным, — мужчина зевает широко, снимает фуражку и шикает ещё раз, хмурясь и качая головой. Чимин от возмущения открывает рот, но получает за это фуражкой по лицу, которую едва поймать успевает, чтобы козырьком глаз не припечатало, и под строгим, как плетью ударившим взглядом, язык всё же прикусывает и затыкается. Стажёр во сне вздыхает тяжело, надрывно даже, но не просыпается. Чимин сопит с пару секунд носом шумно, и без понятия, что делать дальше. В камеру обратно лезть глупо, а можно ли вот так запросто уйти — не знает, оттого теряется и остаётся топтаться на месте. — Иди домой, — говорит мужчина, — проснётся — скажу, что отпустил. Чимин гениальным умом и не отличался никогда, так, посредственно, ни больше, ни меньше, чтобы для обычной, нормальной жизни хватало, плюс стресс, помноженный на растерянность, а в итоге мозги скрипят, тужатся, а здравых мыслей не подкидывают. Под лопатками только скребёт, что всё как-то неправильно складывается, странно и в нормальной жизни так вряд ли бывает. Вот в другом отделении полиции, Чимина бы уже палками забили до кровавых соплей. А здесь — на вот тебе: иди домой, только не вопи слишком громко. Чимин уходит трижды. Сперва с фуражкой, прижатой к груди, косится на камеру, бочком проходит мимо, переступает через порог и шаркает подошвами кед по коридору шагов десять. Возвращается, говорит громким шёпотом: «Хён, фуражка», семенит к столу, опускает её на край, оглядывается воровато на стажёра через плечо, и уходит по второму кругу. Недалеко. Так. Выползает на улицу, бродит по дорожке туда-сюда, прыгает с ноги на ногу, ёжится в свою толстовку и складывает, наконец, два плюс два. — Хён, — заявляет он по-своему бодренько с порога, и тут же получает злобное «да захлопнись уже». — Хён, — повторяет Чимин, подбираясь к столу с табличкой «инспектор» ближе. — А что значило, что я благодарным быть должен? За что это? Он меня… — Шшш, — шипит на него мужчина и грозит пальцем строго. Чимин поджимает губы, плюхается на стул и подаётся вперёд возмущенно. — Он меня сюда, как куклу таскает. За что это, хотелось бы узнать. Вот сегодня: запер в клетке, а сам спит, как младенец. Чего это я радоваться должен? Я же не преступник. Не сделал ничего плохого. Ни сегодня, ни в прошлые разы. Что он до меня докопался? — Ну, — тянет инспектор и шумно отхлебывает кофе из желтой кружки, — это смотря как посмотреть. Дружков твоих повязали. В соседнем участке сидят, признания пишут. А ты здесь, и всё никак не уйдешь. — Как повязали? — Чимин глупенько моргает, оборачивается, сидя на стуле и держась за его спинку, смотрит на стажёра. — За что это? — Не вопи только, неугомонный. За воровство, за что же ещё. Чимин аж бледнеет. Чувствует за шиворотом толстовки ледяные мурашки ужаса, словно туда водички ледяной плеснули. Колени мякнут, сердце барахлит пару ударов, но выправляется. Молодое, живучее всё же. Инспектор приподнимает выразительно левую бровь, чешет подбородок и хмыкает так неопределённое, что это даже страшнее, чем несостоявшееся обвинение в воровстве. — То есть ты и правда не знал ничего? Это же насколько слепым быть нужно, чтобы под носом у себя ничего не видеть. — Мы не брали ничего. Ошибка какая-то глупая, — Чимин сглатывает глухо, ёжится и зачем-то снова на стажёра оглядывается. И вот как-то неумолимо хочется подойти, тряхнуть за плечо и: «Ну, же. Скажи, что мы ничего не делали. Ты же видел». Чимин хочет обратно на плечо и лекцию о том, что уличные батлы на общественных площадях — плохая идея. Там обидно, но не страшно хотя бы, тепло и вполне так комфортно, если подумать. — Вот и Чонгук так говорит. Заладил своё, что ты ничего не знаешь о том, как твои друзья карманы у прохожих чистили, пока ты танцевал. И упрямый ведь такой, что не переубедишь никак. Смен внеурочных набрал, чтобы тебя отслеживать и отлавливать, чтобы на территории соседнего участка не попадался. Над ним весь отдел ржёт, наверное, только поэтому ему и разрешено делать то, что он делает. Уж не знаю за какие заслуги он с тобой так носится, но будь хоть чуточку благодарным. Ему за тебя ещё от начальства выговор влепят сверху. Кто-нибудь обязательно сболтнет лишнего. Чимин лезет обратно в камеру. Сам и по собственной воле под насмешливым взглядом инспектора, в котором отчетливо большими буквами читается: «Идиот». Чимин не спорит. Че уж тут? Но не уходит. Совесть что ли не позволяет, или колени, которые всё ещё подрагивают. Устраивается на своём выступе, а просыпается от звонка телефона на столе инспектора. Тот противный настолько, что фактически ранит уши. Чимин дёргается, бьётся лбом о решётку, скулит сам себе и озирается сонно. В отделение уже набежали служащие: все в форме, в белых рубашках, начищенных ботинках. Снуют между столами, переговариваются громко и матерно, кто-то разговаривает по телефону. Инспектора нет. Стажёра Чимину со своего места не видно. Что самое обидное, при таком количестве народа просто так вылезти из камеры и уйти не получится. — Эй, — рявкает на него кто-то совсем не дружелюбно, — ноги убрал! Чимин от этого просыпается мгновенно, цепляется за прутья решетки, подтаскивает ноги к себе, слезает с выступа и забивается в угол камеры. Если недавно ему было в камере «никак», если не сказать, что смешно от абсурдности, то вот теперь — жутко. Чимин подтягивает к себе колени, обнимает и тычется в них носом, бормоча под нос тихое: «кусок идиота». С универом проебался опять. И дай бог, никому в голову не придёт проверять — почему он тут сидит и где его документы. Тогда точно проблем не обобраться. Всё становится куда хуже, когда в его же камеру запихивают двоих пьяных и не цветами пахнущих. Чонгук приходит дёрганный, слегка сонный, помятый и на вид нервно-колючий. Чимин ёжится плечами, но подходит без специальных приглашений. Чонгук не говорит ни слова, открывает дверь камеры и кивает на выход. Собственно, так и расходятся.