Чёрно-белый не к лицу

Чимин выжидает три дня. Сутки отсыпается, сутки переживает истерикой, мечась из угла в угол по комнатушке, как собака в маразме, и еще день тратит на то, чтобы разузнать, что же произошло с его друзьями. И друзьями ли вообще? А вечером обнаруживает себя на пороге всё того же полицейского участка, со стаканчиком остывшего кофе, которого почему-то меньше половины. Чонгук находится внутри. Ржущий, как конь над чьей-то шуткой. Но вперившись в Чимина взглядом затыкается резко и мрачнеет. — Тебе чего? — бурчит не зло, но напряженно очень. Ни приветствия, ни ерничества и никаких нотаций. Совсем непривычно. Чимин пожимает плечами и протягивает стакан с кофе. — Примирительный или извинительный, или благодарственный. Я так и не понял толком. И, — запинается на полуслове, улыбаясь, — кажется выпил половину. Чонгук сжимает губы иронично и вздыхает устало, что-то вроде; «не надо мне ничего от тебя». — Я могу купить новый. Горячий и какой хочешь. Или еды. Хочешь угощу тебя ужином? «Чипсы, пиво, мясо, — продолжает Чимин тараторить, пока не передумал, — да что хочешь. Куда хочешь. Просто, судя по всему я тебе очень должен». Чимин за тирадой из перечисления блюд и названий известных ему кафе, пропускает спокойное «хочу», осекается на половине предложения и кивает. Чонгук не снимает форму. И Чимину мерещится, что на них все смотрят. Да и не мерещится ни разу, потому что Чонгук в своей форме очень красивый. Статный и безопасный с налетом самоуверенности. Вот за чувство безопасности Чимин цепляется, как может. Потому что ему очень нужно. За три дня, которые он изводился, его собственное очень поистрепалось, и теперь необходимо что-то… стабильное. Чонгук шагает уверено, дышит спокойно и щурится на левый глаз от солнца. — Я был уверен, что ты меня таскаешь только потому, что я самый компактный, — говорит Чимин с дуру. Мотает головой, нервно поправляет волосы, зачесывая назад, и улыбается снова. — Не далеко от истины, — Чонгук улыбается в ответ и пожимает плечами, а дальше становится легче. Стажёр жрёт, как не в себя, смеётся громко и по ощущениям приятный. Лёгкий и не сложный. У Чимина от него редкие, но весьма ощутимые мурашки по плечам. Как когда сначала затекает, а потом кровь медленно возвращается и щекочет изнутри. — Ну, а если честно, — Чимин зажимает трубочку между пальцами и крутит её в стакане. — Четыре раза. Четыре, Чонгук. Зачем ты меня вытаскивал? — М, — красноречиво мычит стажёр, облизывая жирные губы. — Ты же не виноват. — Но какое тебе дело? — Моё дело — защищать невиновных, — весело так заявляет Чонгук, но глаза опускает и ерзает неловко на месте. Стажёр раскалывается только спустя пару недель, пока Чимин мается свободным временем без репетиций до отключки, без посиделок до рассвета за бутылкой пива с «друзьями» о «в моем универе одни мудаки» и «неплохо бы достать бабла, но стабильная работа — такой отстой». Чимин зубрит конспекты, лениво карябает курсовую и таскает Чонгуку пончики и молочные коктейли под конец смены, чтобы потом вместе тащиться домой (от полицейского участка им практически по пути). Не то, чтобы Чимин его пытает или докапывается, на самом деле Чонгук — могила, если не хочет говорить — ни слова не скажет, улыбнётся, отшутится, но не скажет, но вот шоколадный пончик ломает броню, совесть просачивается через трещину и Чонгук, вздохнув обреченно, всё рассказывает. — Хосок, — говорит он так многозначительно, словно это всё должно поставить на свои места. Хосока Чимин знает хорошо. Ещё с тех времён, когда танцы для него были чем-то «для себя иногда по выходным». Хосок изменил всё. На улице было ветрено, а Чимину было двенадцать. Он подавал надежды в математике, поэтому даже на каникулах каждые вторник и четверг прогуливался на пару часов к репетитору. Тот жил около парка, в котором эти же каждые вторник и четверг подростки, возомнившие себя крутыми уличными танцорами, устраивали батлы. Чимин иногда смотрел краем глаза, пританцовывал на краю толпы, а потом, однажды, увидел Хосока и влюбился впервые в жизни до громыхающего в глотке сердца. Не в Хосока, но в пластику, в чувство ритма, в грацию. Чимин и не вспомнит уже, как узнал имя, школу, расписание Хосока, как выследил танцкласс, в котором тот занимался. Маленький Чимин был чертовски проницательным в своём любопытстве. Настолько, что это граничило со сталкерством. Хосок его поймал. За шкирку, как нашкодившего щенка, оттрепал до слёз, а потом пустил внутрь. Погладил между лопаток, успокоил и оставил себе. Хосока Чимин любил, и до сих пор любит всё тем же щенком, хоть и испортил всё сам. Из-за глупости, из-за ревности, из-за тщеславия собственного. Сколько уже не виделись? Месяцев пять, наверное, плюс, минус ещё один. Чимин вздыхает судорожно и останавливается посреди улицы, отчего сзади кто-то налетает плечом ему между лопаток больно, матерится сквозь зубы и уходит дальше. Чонгук оборачивается через плечо, потягивая из трубочки коктейль, вытирает губы небрежно и возвращается на пару шагов назад. — Ты дурак, — говорит безапелляционно. — Не о том думаешь сейчас. Он волновался очень. Говорил, что ты, когда влюбляешься — совсем слепой дурак и не замечаешь ничего. О том, что ребята на руку не чисты, слушок давно ходил, просто их за эту руку никто никогда не ловил. Уличной шпаны везде хватает. Я соседний район патрулировал, когда впервые тебя заметил, проследил. А дальше сам знаешь. Чимин на грани отчаяния ёжится плечами от зябкости, которой на улице и в помине нет, и как-то в голове не укладывается, что Хосок его… — Заказал что ли? — Чё? — тянет Чонгук, становясь похожим на громилу из рекламы спортивного питания, у которого отсутствие мозга компенсировано физическим развитием. Хорошее такое выражение лица — полное отсутствие понимания. Чонгук тупит еще пару секунд, а потом меняется так быстро и резко, что Чимин не успевает. Брови сдвигаются к переносице, взгляд становится злее и строже (это у Чонгука то), губы сжимаются плотно, напряженные плечи поднимаются. «Страшно красиво», — отмечает Чимин невпопад. — Он присмотреть за тобой просил, идиот. Боялся, что ты вляпаешься по самые уши, что не отмыться во век. И прав был абсолютно. Чимин ужасно краснеет, когда вновь оказывается закинутым на Чонгуково плечо, а прохожие начинают оборачиваться им вслед. Чонгук держит крепко ладонями под коленями для страховки, шагает широко и несёт мириться бескомпромиссно «прямо сейчас». Чимин как-то чересчур глупо влюбляется в это всё.