Чёрно-белый не к лицу

У Чимина входит в привычку спиной чувствовать Чонгука. Первый раз это происходит случайно — он просто встаёт так, Чонгук оказывается сзади, кто-то начинает толкаться, и Чимин в него влетает. Чувство, словно в стену, но не травмоопасную. Второй раз — тоже сплошное стечение обстоятельств. Третий раз, четвертый, пятый. Чимин привыкает, что можно облокотиться, что сзади тепло, когда они все вместе толпой, что кто-то, кто не Тэхён, вполне естественно может его потрепать или закинуть огромную тяжелую ручищу на плечи. Приятное чувство такое. — Думаю, что нужно отметить, — говорит Тэхён. Выжидает паузу, давая всем возможность догадаться о чем он, но никто не догадывается. И Тэхён скулит. — Ну, Чонгука. Чонгук вздрагивает и стонет едва слышно, наклоняется и тычется Чимину в макушку лбом. Чувствовать себя маленьким Чимину не нравилось никогда, но это Чонгук, и это очень многое усложняет априори. Он умудрился вклиниться в жизнь, втесаться в общее окружение очень плотно, что не вычленить, не избежать, если не принимать кардинальных мер. Это ни как было в школе, ни как после неё. Влюблённость эта безответная. Она не несчастная. Тонкая, филигранная и спокойная. Чимину не хочется сжиматься в углу, с удвоенной силой ластиться к Тэхёну, что угодно, лишь бы перестать думать и грызть себя. Зачем? Зачем, когда вон оно — рукой дотянуться можно. Большое, теплое, сильное и стоит рядом. Трепи, обнимай, виси сверху — Чонгук не возмущается, не дёргается, не шарахается. Чонгук смеётся с глупых шуток, зовет иногда по вечерам на ужин в лапшичную. На самом деле Чонгук стал каким-то чертовски родным. Без всего этого агрессивно-сексуального подтекста. Как раз в стиле Чимина, что еще больше всё усугубляет.  — Сейчас ляпнет, — Чонгук не то констатирует факт, не то предупреждает. Но скулит это Чимину в самую макушку, пропускает руки под руками, скрещивает и прижимает Чимина к себе так, словно тот плюшевая игрушка и зона комфорта. — Давайте на пикник выберемся? — говорит Тэхён. — Ну вот, ляпнул, — стонет Чонгук. — Слышь, умник, — парирует Тэхён и тычет пальцем, — я тебя слышу. Что плохого в жареном мясе, свежем воздухе и… — Сна в палатке на холодной земле, — заканчивает Чимин. — Холодно. Жестко. Комары. — Я буду согревать тебя холодной ночью и отгонять комаров, — улыбается Тэхён так, что видно все зубы. Чимин ойкает — его сжимают как-то слишком сильно.

****

Первое, что люди усваивают, когда знакомятся с Тэхёном — спорить бесполезно. Если Тэхён чего-то хочет — Тэхён получает. Ни сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Рано или поздно, упорством и любыми возможными способами. Тэхён ВСЕГДА своего добивается. Поэтому никто не удивляется, оказавшись на поляне какого-то леска за чертой города. Палатки расставлены, мангал собран, костер горит. Тэхён зарывается во все оставленные без присмотра куртки, которые только умудряется найти, оттого больше становится похожим на огромную гору шмотья, какие бывают в старых комиссионках. Чимин отмораживает себе руки прежде, чем отбивает себе ветровку. Та пахнет Хосоком и в его стиле — тонкая. Чимин кутается в неё по самый подбородок, и всё к тому же Тэхёну жмётся. Согреться не успевает. Тэхён громит весь свой теплый бастион, как только на горизонте маячит первая партия жаренных сосисок. В отместку Чимин забирает Чонгукову куртку — огромную, теплую, приятно тяжёлую. У Чонгука вообще особая любовь к утяжеленным вещам (к одеялу там, к ботинкам, к браслетам на запястьях). Тепло приходит, как только Чимин застегивает молнию. Тэхён, чего следовало ожидать, подставу замечает мгновенно, и громко, с набитыми сосиской щеками, громко всех оповещает: «Если тебе принципиально нужна была куртка Чонгука, мог бы так и сказать». Говорит, а затем сияет, как фаянсовый унитаз в люксе пятизвёздочного отеля. Чимин в жизни так не краснел, как щеки запекло в считанные секунды до мокрой испарины на лбу и загривке. Стыдно очень. Намного сильнее даже, чем когда Чимин крушил квартиру Чонгука. Сильнее даже, чем во время первого поцелуя, а тогда всё было о-о-очень плохо. Чонгуку, как можно вообще таким быть, хватает, в отличие от остальных, такта, воспитания и вежливости, чтобы сей факт никак не комментировать. Чимин проверяет куртку на возможность в ней «утонуть». Выходит практически по самые глаза. Чимин демонстративно отсаживается от Тэхёна к дереву, ёрзает, устраиваясь удобнее, и косится в сторону костра. Чонгук у огня смотрится невероятно органично. Сажа росчерком на левом предплечье, вздувшиеся вены на запястьях, задернутые до локтей рукава толстовки, растрепанные волосы, запахи дыма и жаренного мяса, воткнутый в землю около правого ботинка перочинный нож, и отражение пламени в темных глазах. Монументальная первобытная красота. Чимин вжимает голову в плечи сильнее. Он никогда не чувствовал себя недостаточно мужественным. Нелепым — да, недостаточно высоким, может быть, чрезмерно чувствительным, но он сильный и быстрый, весьма ловкий и сообразительный. И «девочкой» никогда себя не чувствовал. А сейчас вот — да. Не «девочкой-девочкой», но зашло всё дальше, чем следовало. Чимин жмурится на моменте, когда Чонгук поднимается, вытягивает руки над головой, разминая спину, зевает широко, громко и спускает рукава толстовки. Чимин цепляется взглядом за это движение, за то, как пальцы скользят по коже плеч вниз, стягивают ткань. И это так… пугает. Чуть не до панической атаки. Чимин дергается от этого, в животе всё сжимается. Он никогда не думал о том, что вот если вот…вдруг…то всё пойдёт дальше платонической любви и восхищенного взгляда. Чонгук же нормальный. Чонгуку трогать нужно, он и так трогает на самом деле не хуже Тэхёна, всё время трогает, когда может, но ведь по другому начнёт. И не только трогать ведь. И если Чимин заартачится, а обязательно заартачится, потому что страшно до чертиков, то плохо всё закончится. От этой мысли у Чимина сбивается дыхание, и сердце в грудной клетке берёт ускоренный темп. — О Боже, — скулит Чимин и озирается в панике. В Тэхёна бы сейчас. Как в главную зону комфорта. Залезть под бок и вцепиться клешнями, чтобы никаких Чонгуков с блестящим взглядом и руками настолько сильными, что не отбиться, если тот сам не захочет отпустить. Чимин выпутывается из куртки в два счета, потому что прошибает жаром. Чонгук замечает краем глаза, но оборачивается и кивает с тихим, хриплым, до мурашек пробирающим: « надень назад, простынешь». — Мелкий, — Тэхён довольно скалится, когда Чонгук на обращение щерится весь мгновенно. — Как так вышло, что ты нас всех младше, а уже с профессией и зарплатой самой настоящей? — Тупенький потому что, — огрызается Чонгук, а в конце добавляет раздраженное, едкое: «хён». Тэхён улыбается ещё шире. — Я не силён в химии, физике и прочих точных науках. Зато бегаю быстро. Вместо старшей школы я пошел в академию при полиции. Учиться дольше на три года, но после проходишь аттестацию и получается всё это. Правда, чтобы стать инспектором, химию всё равно придётся учить. — Я видел твой аттестат, — встревает Хосок и хмурится. — Тупенький из тебя — так себе, если честно. — Чего они? — бурчит Чонгук обижено, садясь позади Чимина. Тычется носом в воротник. Хосок смотрит на это, качает головой, но ничего не говорит. Ни глазами, ни губами. — Ты красивый, всё умеешь, умный, в форме, воспитанный. Таких как ты не бывает. Они завидуют, — Чимин пискнуть не успевает, как его цапают. Чонгук обнимает со спины, пропустив свои руки под его и упирается подбородком в макушку. Чимин сжимается весь, впервые так неуютно рядом. — А ты? — Завидую? — Чимин давится воздухом. Чонгук тычется ему в затылок носом, ластится котом. И какого хрена то вообще? — Я боюсь тебя до чертиков, — заявляет сгоряча, прикусывает губу. Чонгук руки убирает мгновенно, смотрит потеряно, встаёт и уходит. — Ты чего? — Хосок непонимающе разводит руками и кивает в сторону. Чимин качает головой отрицательно, а после сбегает в палатку. Скручивается там улиткой и едва ли не плачет.

****

 — Поспи ещё, пожалуйста, — шепчут в загривок, как только Чимин открывает сонные глаза. На улице тихо-тихо, только сверчки трещат. В палатке темно, Чонгук за спиной дышит ровно. Чимин чувствует, потому что спиной вплотную прижат к его груди. От этого мгновенно становится… — Так хорошо лежал, — стонет Чонгук, не двигаясь. — Не напрягайся. Я же ничего плохого тебе не сделал ни разу. Чего ты? Нет-нет-нет, — ладонь Чонгука оказывается у Чимина на животе и держит крепко, не позволяя никуда дернуться. Вот этого Чимин и боится до чертиков. — Нужно поговорить. Чонгук тычется губами за ухо, и Чимин весь подбирается. Поджимает живот и сглатывает глухо. — Думаешь я правда таскался бы за тобой и вот это вот всё, только потому, что меня Хосок попросил присмотреть? Незнакомого мальчишку таскал бы на хребте, чтобы спрятать от неприятностей? Я не настолько жертвенно готов защищать невиновных. Очевидно же всё. С самого начала было очевидно. Чимина ошпаривает с головы до пят, а потом проходит ознобом в обратном направлении. Он молчит, подбирая слова, чтобы оправдаться, чтобы сказать, что всё не так, но потом, не то смысл доходит, не то спросонья слова не подбираются правильные, но момент Чимин упускает. — Кто проболтался? — спрашивает лишь. — Сам как думаешь? — хмыкает Чонгук в макушку. Чимин не думает. Чимин знает, что Хосока к стене даже Чонгуку не припереть, а вот Тэхёна и припирать не надо. Тот не то, чтобы не умеет хранить секреты, но, если Чонгуку мозгов не хватило тому признаться, то да — Тэхён мог слить всё под чистую, чтобы «все жили долго и счастливо». — А девочка твоя… как же девчонка? — Чимин спрашивает и прикусывает губу. У Чонгука даже дыхание не сбивается. Тепло бесконечно и, придется признать, что очень удобно так лежать. Чертовски приятно так лежать. Успокаивает, расслабляет. Чонгук как инструкцию проштудировал от корки до корки, как на Чимина влиять. Как успокоить, каким тоном что сказать, где погладить. На Чимина накатывает волной паники, но Чонгук гладит большим пальцем под ребрами, и та отходит, сдавшись моментально. Чимин разворачивается, упирается взглядом Чонгуку в грудь, делает глубокий вдох и задирает голову. — Мы так давно вместе были, что это просто по инерции. Фактически мы давно расстались, просто по привычке… тянулись друг к другу. — Ты держал её за руку. — Ты обжимаешься с Тэхёном. — Это не … — Чимин давится словами, воздухом и собственным удивлением. Чонгук наклоняется и целует его. Осторожно, быстро. Улыбается, отстранившись, облизывается и целует ещё раз. Глубже, нетерпимее, так, что голова идет кругом. — Тэхён… — начинает Чимин, по инерции пытаясь закончить, но теряет мысль. Чонгук накрывает его губы ладонью, и опрокидывает на спину, прижимая к земле собой. — Мы можем не обсуждать Тэхёна, когда я тебя целую? Пожалуйста, — Чимин кивает, и Чонгук убирает руку. Целует в скулу, обхватывает пальцами за шею и гладит большим пальцем по линии челюсти. Жест нежный, но в нём столько собственнического. Чонгук как ждал долго-долго, чуть ли не подкоп под бастионом прорывал, хотя, возможно, именно это и делал, и вот, наконец, дорвался и крепость взял без штурма и боя. — Рассказывай. Чего ты вчера испугался? Чимин краснеет до цвета вареного рака и отворачивается. Чонгук мягко, но настойчиво поворачивает голову назад, сжимая подбородок, вздергивает вопросительно бровь. Ну, точно, следователь будет отличный. У Чимина во рту пересыхает. — Не стесняйся меня, пожалуйста. — Я никогда не… а когда об этом подумал, то почему-то перепугался. Я не знаю, не то, чтобы у меня большие проблемы. Просто… — Чимин прикусывает кончик языка и всё же отворачивает голову. Краснеет с новой силой. Чонгук старается не смеяться, но выходит плохо. Чимин мочевым пузырём чувствует, как тот гогочет, но не комментирует и на том спасибо. — Я с этим разберусь, — Чонгук приподнимается немного, поднимает ладонь вверх. — Клянусь. А потом ржёт открыто, утыкается носом Чимину в плечо, обнимает своими ручищами и ржет в голос. А Чимин дурак видимо, вместо того, чтобы обидеться, выдыхает спокойно, успокаивается, жмурится. Разберется — никто и не сомневается. Чонгук со всем разбирается. Быстро, ловко. Чимин даже в чести своей не настолько уверен, что та флаг белый не выбросит еще до следующих выходных. Потому что, как бы там не было, под Чонгуком … хорошо. — Не плачь только. — Иди в жопу, — Чимин пихается не сильно, чтобы не дай Бог не спихнуть. Но мочевой пузырь не плохо бы выгулять, и не забыть Тэхёну сказать «спасибо».