По-магловски

Когда она перестала считать, сколько выпила, ей почему-то всё ещё не перестало быть всё равно. Музыка била по ушам, отдаваясь в голове, вторя сердцу. Она закрывала глаза, чувствуя, как легкие растрепанные кудряшки касаются носа, проводят по шее, щекочут веки. Тело плавно качалось, механически попадая в ритм почти на самом краю танцпола. Немного сбитое дыхание было неслышным и одновременно оглушительным. Искусственная медитация, вызванная отравлением организма. А ведь женский алкоголизм не лечится. Ха, как будто мужской сильно поддается. И вообще, что хуже, алкоголь или наркотики? А может зелья? Или любовь? Секс? Из перечисленного Гермиона по-магловски выбирала крепкий алкоголь. И думала, что права, потому что остальное слишком сильно било по мозгам. Хоть суть всё та же. Интересно, насколько их действие на организм сходно. Вот когда жалеешь, что забросила обычное образование в угоду волшебному миру. Если бы у неё была возможность, если бы только додумалась в школе, училась бы параллельно. В Норе она почувствовала себя ужасно чужой. Джинни, которая не ожидала, что она приедет. Натянутая улыбка Миссис Уизли. Взволнованный Гарри. Они будто ждали, что она взорвется, и все эти тени чувств проступали теперь сквозь ту мутную черту нервозности, которой она была окружена. Светлым пятном – ободряющая улыбка Фреда. Но этого определенно было недостаточно. Жалкая. Она жалкая. Она все еще была зла на Рона. В голове крутились тысячи причин, сомнений и обвинений, миллионы слов, которые ей стоило сказать тогда, летом у Норы, миллиарды фраз, которые нужно было кинуть ему в лицо уже на Рождество. Но она испугалась, не сумела, и теперь это махание кулаками постфактум могло принести только проблемы. Порой она ловила себя на том, что мысленно ведет с Роном диалоги… будто с покойником каким: в основном она спорила, иногда доказывала свое превосходство или хвасталась. Адекватных разговоров не выходило, да и какие могут быть адекватные разговоры с самой собой. Она не умела отпускать. Как не отпускала его всё то время, когда он ушел от них в лесу, как надеялась где-то глубоко внутри, что он вот-вот вернётся. И всё начнётся заново. Но теперь её одолевало мучительное чувство, будто именно этого человека выдрали из самой души прямо с мясом. Алкоголь крутил её мир сегодня. Только от мысли о встрече с ним внутри что-то неприятно скреблось и ухало, а в ушах шумела кровь. Мерзкое ощущение. Именно этот непонятный ей самой страх заставил её вести себя так: не поднимать взгляд, спасаться от него на кухне, прятаться за плечом Фреда, которому, небось, шлея под хвост попала, иначе к чему эти знаки внимания и забота. У Гермионы было ощущение, что она выросла, но забыла повзрослеть. Война изменила её, да. Она взрастила её, выбила дурь из головы. Но всё это сражение из года в год заставляло оперировать макропонятиями, а вот реальная жизнь требовала от неё большей чувствительности, которую она обрубила в себе ещё тогда – иначе можно было сойти с ума. В магловских клубах никто не думал о её чувствах. Здесь вообще никто о ней не думал, но от этого было легче. Она не была никому ничем обязанной. Только здесь. Только сейчас. Хотелось по-детски спрятаться под кровать. И танцевать. Пить. Забыться. Дело было вовсе не в его карьере. Спустя месяцы остервенения и жизни на автомате она задалась вопросом, как всё это произошло. Перерывая память в отчаянных пьяных попытках найти зацепки, найти с чего все это началось, Гермиона видела признаки. Усталые безнадежные взгляды, мученическое выражение лица, долгие неуютные паузы. Достаточные, чтобы понять, что что-то идет не так. Но не для неё. Не для закостенелой в своих суждениях, толстокожей Грейнджер, которая привыкла быть тоньше Рона-чурбана. Не для всегда правой зазнайки. Не для лучшей карьеристки, работа и репутация которой без ежесекундного контроля летели в пропасть, подстёгиваемые сомнительным происхождением, немагическим воспитанием и сухостью. Что там о ней Трелони говорила? Уже и не вспомнить... Они сами все разрушили, а ей не хватило чувствительности понять, что с ними что-то не так. Не хватило ли терпения? Знания? Мудрости? Любви? Чего же? Где тот недостающий кусочек пазла, песчинка, пустившая под откос гору? Где-то в прошлом остались его смущенные улыбки и сильные руки. Куда-то ушли неловкие комплименты и тепло. Улыбающиеся голубые глаза превратились в два оружейных ствола, два Глациуса. Постепенно её отпускало, только перед глазами снова и снова стробоскопическими вспышками его длинные губы, которые произносят слова прощания. И ничего не исправить. Он не вернется. Совсем. Никогда. Потому что хода назад уже нет. Его и раньше не было. На третьем курсе, на четвертом, на шестом, когда он ушел от них во время погони за кусочками души Волдеморта, потом, когда вместо того, чтобы идти с ней в ногу, он ожидал, что это сделает только она. Сколько раз она говорила, что прощает его? А сколько на самом деле простила? Ведь что-то, какая-то горечь на губах, тяжесть на душе оставалась всегда. И постепенно эта тяжесть стала перевешивать все хорошее, что с ними было. Рано или поздно кто-то из них должен был это закончить. Еще в школе, сейчас или когда они проживут двадцать лет вместе, но когда-то точно. Хорошо, у них нет ни общего имущества, ни детей, ничего. Они не связаны ничем, кроме взаимных обещаний, которые были крепче канатов, но именно что были. И то, что у него хватило смелости разжать руку первым, это только случайность. А может это и есть его смелость – не просто же так он оказался на факультете. Остается понять, почему ей так больно. Наверное, она действительно его любила. Она поняла это окончательно. И приняла. Любила, но меньше чем себя и свои амбиции. И перестать бы теперь оплакивать несвершившееся, разжать бы и свою руку, когда его выбор – уйти от такой любви. Хватит ли ей теперь силы это сделать? Хватит ли смелости? И как сделать первый шаг, если это совсем не проторенная тропа?