blood cells pixelate and eyes dilate

Йен наблюдает за тем, как Микки застёгивает и натягивает на себя джинсы. Йен, подложив под голову подушку, рассматривает его тело, прежде чем оно скрывается за футболкой. Как жаль. Йен снял её всего полчаса назад. — Можешь остаться, — говорит он. Микки замирает, смотрит на него, отворачивается. — Я имею в виду, тебе совсем не обязательно всегда убегать. Микки собирает одежду, и Йену кажется, что с каждой поднятой вещью его сердце ломается всё быстрее. Микки надевает носки, и оно вообще больше не хочет биться. Обувается — и чернеет глубокая трещина. Микки берёт в руки рюкзак и куртку — от сердца не осталось ничего. Он, развернувшись, открывает дверь. Не двигается почему-то. Оборачивается к Йену и тихо говорит: — Слишком опасно. Микки уходит; Йен его не останавливает.

***

— Я взяла твой, — говорит Карен, присаживаясь к Мэнди и передавая ей стакан с кофе. Та благодарно улыбается и делает глоток. — Ну, а наши что не взяла? — возмущается Микки. — А кто из вас моя девушка-то? — спрашивает Карен; Мэнди ухмыляется, глядя на закатившего глаза брата. — У меня всё схвачено, — говорит Йен, вытаскивая из кармана пару банкнот. — Тебе как обычно, Мик? Тот кивает, и Йен идёт покупать кофе. Вернувшись, он видит, что Микки куда-то собирается. — Дела появились? — Их пальцы чуть-чуть соприкасаются, пока Йен передаёт ему стакан, и этого предельно достаточно, чтобы у рыжего спёрло дыхание. Ему полный пиздец. — Староста только что написала о собрании, о котором она, блядь, никак не могла сообщить, например, вчера. Ох, точно, забыл… — Микки залезает в карман рюкзака и достаёт блистер с таблетками. — Это твоё. Я знаю, ты не принял их вчера. Перед тем как уйти, Милкович улыбается Йену всего секунду, но её хватает, чтобы тот, сжимая в руках литий, долго глядел Микки вслед, пытаясь справиться с бурей эмоций внутри. Отвернувшись наконец от вскоре исчезнувшей за углом спины, Йен сталкивается с многозначительными взглядами Мэнди и Карен. — Ну что такое? — выдыхает он, готовясь защищаться. — Ты бы поосторожней, — мягко говорит Мэнди. — В смысле? — Галлагер задаёт этот вопрос, уже обо всём догадываясь. Сердце его бьётся часто-часто. — Мы знаем, что вы, ребят, спите вместе, — начинает Карен. — И что с того? — В животе его что-то собирается в тугой узел, дрожит, поднимается к горлу и встаёт там комом. — Просто не дури, — вздыхает Мэнди. — Вы хорошие друзья, и если что-то пойдёт наперекосяк, то выйдет неловко даже по стандартам нашей долбанутой компании. — Не, всё пучком, — заверяет Йен, голос его чересчур ровен. — Просто секс. Не о чем волноваться. Да и как им скажешь правду? Как скажешь, что поезд ушёл и уже слишком, слишком поздно?

***

Они об этом не говорят. Просто однажды ночью Микки и Йен занялись кое-чем достаточно приятным, чтобы не переставать это делать. И всё. Два года крепкой дружбы порушены не были. Йен понимает, Мэнди с Карен хотят, как лучше. Но есть причина тому, что он с Микки не обсуждает, зачем они продолжают и к чему всё это приведёт. Простая причина: это ничто, опять же. Обычная ебля. Одновременно им можно трахаться с другими, ничем никто не обременён, нет никаких обязательств. Если они оказываются вдруг в одной постели — ну, так тому и быть. Почти что случайность. Однако Йен-то больше ни с кем не спит, не позволяет себе. Однако Йен-то полюбил Микки, всего его, задолго до того, как они занялись сексом впервые. Так что действительно, пустые, необоснованные волнения. Зачем себя нагружать? Они об этом не говорят.

***

Познакомились они благодаря Мэнди. Она нажралась до чёртиков на студенческой вечеринке, и какой-то парень всё не переставал её лапать. Мэнди пыталась его оттолкнуть, но алкогольные пары будто высосали из неё все силы. Подошёл Йен, сказал тому мужику отъебаться подобру-поздорову и обеспечил Мэнди охрану от пьяных похотливых студентов до самого утра, а потом отвёз домой. Кто бы мог подумать, что братцу Мэнди нашепчут, мол, нетрезвую сестру его кто-то ночью обложил не самыми пристойными ухаживаниями, а потом ещё и к себе увёл. Кто бы мог подумать, что Йену, спешащему на первую пару и мучащемуся от головной боли, какой-то агрессивный брюнет врежет по носу. А потом пнёт в живот. А потом схватит за волосы и грозно зашепчет в ухо: «Только, блядь, подойди к моей сестре за километр, я тебя урою, усёк?!» Мэнди, конечно, со свойственным ей спокойствием прояснила им ситуацию, заставила Микки извиниться. Из Микки — хуёвый раскаивающийся человек: пожимает плечами, делает вид, будто ему всё равно. Впрочем, приглашает сгонять в бар вечерком. Там-то Йен и узнал, что Милкович не только бьёт, как профессиональный боксёр, но и шутит первоклассно, остроумно и как-то убийственно, что ли. А ещё у него самые чистые голубые глаза и самые злодейски улыбающиеся губы. Йен уверен, что там-то по уши и влюбился в него.

***

Микки звонит Йену в два часа ночи. — Ёбанный в рот, Микки, что такое? — Выйдешь? — Куда, блядь? — Да наружу выйди, Галлагер, твою ж мать! — Мик, на часах два часа ебучей ночи. — Если не выкатишься, я тебя за язык выволоку. Йен выходит, едва заметно дрожа от холода в трениках и наспех накинутой куртке. Милкович стоит у кампуса спиной к кирпичной стене. — Ну что? — Хочешь покурить, м? — Микки протягивает ему сигарету. Галлагер глазеет на него, как на умалишённого, но принимает сигарету, мысленно оплакивая свой здоровый сон. Дым жжёт горло, но по-своему греет. Йен садится на ступеньки, Микки садится рядом. Их плечи чуть-чуть соприкасаются; Микки вытаскивает сигарету из его рта, и рука его слегка задевает исстрадавшуюся галлагеровскую грудь. Йен помнит каждый раз, когда Микки как-либо до него дотрагивался, каждый раз, когда Микки вообще что-то делал рядом с ним. Йен смотрит, как Милкович зажимает зубами сигарету, и резко отворачивается, облизнув губы. Внутри него — неописуемая боль, резь, которую вызвать может что угодно: изгиб бровей Микки, его ресницы, светлеющие у кончиков, язык, что иногда касается уголков губ. Йен — само воплощение боли. — Опять не мог уснуть? — шепчет он. — Да. — Очень короткое, будто сказанное нехотя, встрявшее в выдыхаемый табачный дым. — Если б остался у меня, не пришлось бы к себе возвращаться так поздно, — говорит Йен и автоматически добавляет про себя: «Ведь я бы тебя обнимал до тех пор, пока все кошмары не вылетели из твоих снов. Выцеловал бы из тебя всю тревогу, всё бы, всё бы сделал лучше». Микки даёт ему вторую сигарету, Йен берёт, пальцы их снова будто скользят друг по другу. Нечестно, что одно лишь глупое прикосновение может так глубоко ранить. Йен трогал Микки везде, где только возможно, но до сих пор такие мелочи сводят его с ума… до сих пор Микки понятия не имеет, с каким чувством он это делал, насколько долго переставало работать его сердце, как застревали на полпути вдохи и выдохи. Порой Йен задумывается, сколько невидимых отпечатков пальцев оставил он на коже Милковича. — Цыганочку давай, — говорит вдруг тот, и Йену сразу хочется крикнуть: «Нет!» Хочется сказать: «Не поступай так со мной. Не раздувай это горькое пламя внутри. Не предлагай поцелуй, не значащий ничего, кроме полёта дыма». Но ведь не Микки виноват. Йен. Это Йен выворачивает себя наизнанку. Он глубоко затягивается и накрывает губы Милковича своими, рисуя перед собой, как заполняются чужие лёгкие витками тёмного дыма. Уговаривает себя, что это не так уж мучит его, не так уж вызывает привыкание. Курение никогда настолько не походило на любовь. Микки чуть поднимает голову, языком дотрагивается до губ Галлагера, собирая остатки дыма. Йена трясёт, он резко выдыхает, одной рукой сжимая у фильтра сигарету, другой — рубашку Микки. Когда Микки отстраняется — всегда, всегда отстраняется, — он как-то странно рассматривает Йена. Что-то прежде не виданное в его глазах. — Чего? — спрашивает Галлагер чуть изменившимся голосом, борясь с напряжением внутри. — Про тебя было, — тихо отвечает Микки. Их лица близко-близко, и на Йена вдруг обрушивается осознание: они вдвоём под луной в два часа ночи впились в одежду друг друга. — Мой ночной кошмар в этот раз был про то, как я тебя потерял.

***

В библиотеке тихо, но кто-то, несомненно, говорит о нём. Парень и девушка увидели, как он прошёл мимо, и, не догоняя, что он буквально в паре шагов, горячо обсуждают, гей он или нет. — Он точно заднеприводной, отвечаю, — говорит парень, и Йен уже собирается показаться и покончить с этим делом, как тот продолжает: — более того, он встречается с этим, как его… Милковичем. Йен перестаёт дышать, функционировать. Вот что решили люди? Неужели все, блядь, знают, что они трахаются? — Бред, — усмехается девка, — полный бред. Они же лучшие друзья. Да и Микки спал с Дэйвом Андерсоном дня три назад. Парень приплетает что-то о свободных отношениях, но Йен уже уходит. Всё равно желчь подступила к самой глотке. Он прекрасно знает, что Микки трахает других парней на стороне. Однако есть громадная разница между знанием что и знанием с кем. Йену противопоказано сейчас рвано дышать, непозволительно ему чувствовать себя преданным. Между ними негласный договор, чёрт знает как появившийся, так что Йен не смеет ревновать. Нет-нет. И он зашвыривает свои чувства подальше, давит их ногой. Вот сука, он заскочил в библиотеку, чтобы набрать информации для эссе, но никак не для того, чтобы разузнать, кто там снова оказался у Микки в кровати. Скрепя сердце Йен идёт искать книги дальше.

***

Худшее в любви к Микки Милковичу совсем не то, что он трахает других, или не отвечает взаимностью, или навсегда заклеймит его как дружка для секса. Вовсе нет. Самое страшное — мгновения, когда Йену кажется, что будет что-то большее. Вот, например, Микки рассказывает о сне, где потерял Йена. Называет это кошмаром. И Галлагер уже не способен думать о чём-то ином. На часах три ночи, разрезанный жалюзи лунный свет составляет узоры на полу, а Йен снова пересчитывает на пальцах правой руки, сколько раз он целовался с Микки. Снова в полной мере осознаёт, что упал в эту яму, лишь услышав: «Слушай, моя сестра просила перед тобой извиниться… Погнали пива выпьем?» На часах три ночи, и Микки снятся кошмары о Йене. А вот у того плохие сны по-другому разворачиваются. Там пальцы их не переплетаются во время секса, там Микки собирается выдохнуть: «Я тебя не люблю», там поцелуй равняется прощанию навеки. Йен думает, какие же они разные. Может, и дополняющие друг друга, но совсем разные. И любят по-разному. Йен не уверен, что смог бы угадать, разглядеть, ухватить любовь в представлении Микки.