blood cells pixelate and eyes dilate

В общем, потом вырисовывается несколько проблем. Небольших. Первая: Микки нежно касается локтя Йена, пока тот запивает очередную таблетку. — Ты храбрее, чем я когда-либо смогу быть, — говорит он; Йен смеётся, и Микки это раздражает, злит, он толкает Йена к раковине и с сумасшедшим блеском в глазах продолжает: — Да, ты, ты, ебанутый ты мудак, ты самый сильный из тех, кого я знаю. Ты ведь даже… ты ведь, сука, даже понятия не имеешь, что творишь со мной! И рьяно целует Галлагера, обхватив руками, прижав к кафелю на стене. Он оставляет рваные Йен!.. на его скулах, вдыхает пошлости в его рот, руки с вытатуированными буквами на пальцах блуждают по груди, зарываются в рыже-огненные волосы. Йену трудно схватить хотя бы коротенький вдох, он потерял голову, он пытается что-то сказать, но «Заткнись, заткнись нахуй!» останавливает его, и разум вдруг кричит, что вот, они целуются, и Йен теперь сам пихает Микки в сторону, приковывает к стене бёдрами; и Микки повторяет, как мантру: «Бля, Йен, да, да!..» И ещё вот: Губы Микки правят шеей Йена, оставляют мокрые засосы на ключицах. Руки Галлагера он перехватывает сильно, да так, что наверняка остаются на бицепсах отпечатки жадных пальцев. В охваченном пламенем разуме Йена пробегает мысль о том, что он не сможет жить без всего этого, но развиться не успевает: Микки уже насаживается на его член, бёдра двигаются бешено вниз-вверх, ногтями Йен впивается в бледную, сладкую кожу. И тут Йен снова охвачен бегущей идеей, отрывком сознания, оставшимся за пределами этой спальни: это всё их, личное. Ну не может быть у Милковича подобного с кем-либо ещё, не способен он кому-то так же открыться, отдаться. Йен, Йен, Йен — только он в силах дарить Микки столь жаркие чувства. Микки — его, и Галлагер уверен в этом. Так что Йен ещё сильнее сжимает его бёдра, до невозможного, и вбивается глубоко внутрь Микки; тот бесстыдно кричит, стон замораживается в его горле надолго, выдавливает из себя: «Ещё… так вот, ещё…» — и эти полуслова-полузвуки растворяются в очередном глухом, почти животном стоне, растворяются в толчках бёдер Йена. Кончив, они рассматривают друг друга. Грудь Микки вздымается, блестит по́том. Рот его раскрыт, и он просто смотрит, прежде чем откинуть голову назад, выставить напоказ точёную шею. Йен упивается её видом и неосознанно повторяет про себя: «Это наше… Он мой…» И даже третья: Они лежат на чудовищно узкой кровати Йена, пьяные, но никого это не волнует. Йен проводит пальцем по губам Милковича, линии его челюсти, носу; Микки всё разрешает, то сжимая почему-то зубы, то рвано выдыхая. Микки настолько красивый, что что-то режет у Йена в груди; рвёт и мечет до такой степени, что Йен и дышит-то не воздухом, а Микки. Он хочет его всего, каждую его частичку. Это просто, блядь, немыслимо, насколько он его любит. — Ты был до этого влюблён? Когда-нибудь? — шепчет Йен, нарушая сладостную, мирную тишину. — До этого? — повторяет Микки, и руки его напрягаются вокруг талии Йена. — Это предполагает, что я влюблён сейчас. Йен решает промолчать. Как же больно, боже. — Да, — продолжает Милкович, тихо, осторожно, будто рассказывает секрет. Взгляд Йена молниеносно оказывается на нём, и Микки так же быстро ловит этот взгляд. — Да, я был влюблён. Вот они, проблемы. Не о чем волноваться, правда.

***

— Нам нужно трахаться с другими, — заявляет Микки, сидя у стола. — Ты, сука, издеваешься, да? — глухо отвечает Йен, подняв глаза от учебника. — …что? Боли уже нет. Только ярость, глубокая, густая, кипящая, затмившая и желание, и любовь, удавившая их. И вот — лишь злость. — Ты издеваешься, — со страшно грустной ухмылкой повторяет Йен. — Да пошёл ты на хуй, Микки, сделаешь одолжение?! На хуй иди! Всё это время мы могли ебаться с кем хотели, и ты прекрасно это знаешь! Да ты вообще единственный в этих отношениях другим парням вставлял, блядь! — Отношениях? — выплёвывает Микки, но в глазах его ясно читается удивление и вроде бы обида. — Нет никаких отношений! — Вот именно! — уже орёт Галлагер, вставая с постели. — У нас просто пиздецки охуенный секс по дружбе! Свободный! Ложимся с кем хотим! Только вот я этого не делал… — и изучает лицо Микки, — боже. Боже мой. До тебя дошло, да? Дошло, блядь, наконец, что я ни с кем не спал, кроме тебя, и ты за последние три месяца тоже. И теперь, когда ты понял, ты хочешь всё вернуть на круги своя, ведь иначе пиздец, ведь мне запрещено что-то, хоть самую малость, значить для тебя. — Нет, Йен, погоди… — шагнув к нему, раскрыв бесконечно голубые глаза, пытается прервать его Микки. — Нет уж, довольно ждал я. Гори в аду, Микки. Гори нахуй в аду. — Он не осознаёт, что плачет, пока случайно не слизывает горькую, едкую соль со своих губ. Руки его трясутся. Хочется вдруг ударить Микки так, как кулаки никогда не смогли бы. Хочется резать, кусать, рвать, причинять боль. — С кем бы мне трахнуться, м? Как считаешь, Мик? Может, за Дэйвом Андерсоном приударить, твоему примеру последовать?! Хорошо он ебётся, а? Лучше меня? Микки тяжело, рвано дышит, качает головой, но Йену уже всё равно. — А может, я старых своих парней позову. Ты ведь помнишь Неда, да? — И на этих словах Микки замирает. Время будто остановилось для него. Он буравит Йена взглядом со слезами на глазах, не веря. Не веря. — Ну разумеется, помнишь. Знаю-знаю. Только я вот давненько о нём не вспоминал… жаль… позвоню-ка, да?! Потому что ты мне, блядь, наконец позволяешь трахать других! Микки будто врезали под дых. Разворотили нутро. Он хватает рюкзак, собирает вещи. Йен ничего не делает. Наблюдает, и взор его застилают горячие слёзы; ничего не слышно, кроме их тяжёлого дыхания. — Ты не имеешь права сейчас злиться или говорить, что я тебя предал, — говорит Йен, и Микки снова замирает, уже держась за дверную ручку. — Не имеешь, потому что я… я не имел. Никогда. Вообще никогда. Микки уходит, а Йен позволяет ему.

***

Они не разговаривают. Карен с Мэнди щедро одаривают Йена понимающими взглядами, а тот не может им сказать, что это его собственных рук дело, что он всё сломал. Не поверят, наверное. Две недели переходят в три, три пересыпаются в четыре. Йен ни разу не видел Микки. Мир его теперь так странен, так пуст. Мёртв. Он был Милковичу лучшим другом два года, а потом ещё один вдобавок партнёром по койке. За всё это время не было практически ни одного дня, чтобы они не проводили время вместе. Три года. Три года Йен Галлагер безнадёжно, безответно любил Микки, из которых один он мог трогать, гладить его, целовать, трахать, но не любить… нет, не любить. Но любил всё равно. Пускай в одиночку. Для Йена провести день без Микки — значит вырезать из себя кусочек плоти. Нет даже неловких встреч в кафе, нет мимолётных взглядов. Он вообще не видит Микки, словно того больше нет на свете. Во всём, впрочем, можно отыскать что-то позитивное. Йен стал прилежным больным: если раньше он и забывал принять лекарства, то Микки заботливо напоминал ему. Теперь некому было. И Йен, обуреваемый остатками гордости, желанием иметь хоть какую-то самостоятельность, действует. Сердце у него уже разбито, разорвано, растоптано — не хватало ещё впасть в эмоциональную кому. Так что он по расписанию запихивает в себя этот грёбаный литий. Мэнди обычно не упоминает об их разрыве, ограничиваясь лишь немыми «Я тебя предупреждала». Но внезапно, где-то на неделе номер три, она барабанит в дверь Йена и, когда тот открывает, набрасывается: «Да что же нахуй случилось между вами?!» Йену поначалу просто любопытно, с чего вдруг такой интерес, но потом его осеняет: Микки наверняка сделал что-то страшное. Йена буквально парализует страх. Карен всё понимает чуть-чуть лучше. Звонит и спрашивает, можно ли проведать. — Да как-то не в настроении, — пытается отмахнуться Йен, сознавая, что морально не выдержит присутствия обеих подруг. — Я одна приду. Ну? — Будто мысли читает. Йену не следовало бы забывать, что на Карен всегда можно положиться. Она прибывает, торжественно держа в руке бутылку кристально чистой водки. — Ты герой, — грустно улыбается Йен, пока Карен отвинчивает крышку. Водка прожигает свой путь по пищеводу, но Йену нравится. Нравится, как этот огонь сметает боль, пусть ненадолго. А Карен, на удивление, прекрасно может выслушать.

***

Думаю, нам стоит поговорить, отправляет Йен. Согласен, отвечает Милкович. Что-то в миллионный раз начинает давить в груди Йена.

***

Йен наблюдает, как Микки застёгивает джинсы, как он старается не смотреть в глаза. Галлагер, как тогда, полулежит на кровати, скомканное одеяло валяется в стороне. И Микки пытается в темноте отыскать одежду. Это злит. Нет. Нет, не для того Йен, набравшись смелости, позвал Микки, чтобы они просто поебались и вернулись к старому. — Можешь остаться. Оставайся, — говорит Йен тихо, но предельно настойчиво. Микки неотрывно смотрит на него, держа футболку в руках, потом, мягко усмехнувшись, достаёт из кармана пачку сигарет, зажигалку и идёт к окну. По спине Галлагера пробегают мурашки, когда до него долетает впущенный Микки холодный воздух, но он быстро привыкает, следя за тем, как Милкович выдыхает дым носом. Йен, сознавая, что этот момент решает всё, понятия не имеет, что сказать. В голове — ветер. Однако он не нервничает. Всё, что он может, — это смотреть, как разлился по лицу Микки блёклый лунный свет, как выпирают его лопатки, как прекрасно в нём сочетаются чёрные волосы и бледная кожа. — Такая штука вышла, — произносит Микки, тщательно разглядывая оранжевый фильтр на сигарете, — что я тебя люблю. Йен так сильно вгоняет ногти в ладони, что наверняка проступает кровь. На бёдрах Микки синяки — следы пальцев Галлагера. — Но эта любовь, — продолжает он, — страшнее любого ночного кошмара. Йен обдумывает эти слова. Похожи ли они на прощание? И думает: он меня любит. Микки возвращает сигарету в рот, странно смотрит на Йена. Любит не любит. — Я тебя люблю уже три года, — признаётся Йен, и взглядом Милковича полностью овладевает удивление. Йен невинно пожимает плечами, уголки его губ приподнимаются. Нервно облизывает их. — Могу сказать, что это пройдёт. А могу — что это навечно. Всё равно будешь любить? — Будто у меня выбор есть. — Будешь? — не отстаёт Йен. Дымок от сигареты оставляет в воздухе красивый след. Микки улыбается: — Да. И всё вдруг обрушивается на Йена: он тут, и на него тут смотрит Микки. Любит Микки. Любит; и боль, в кои-то веки приятная, будто тёплое молоко, разливается по телу Йена, он принимает её с радостью. Он жестом приглашает Микки присесть рядом. Тот тушит сигарету о подоконник и возвращается в кровать, к рукам и телу Йена, поцелуям, самому Йену. — Это опасно, — шепчет Микки, и губы его близки как никогда. Йен Галлагер не раз видел, как Микки Милкович бьёт кого-то, да и сам был одним из тех, кто испробовал его кулака. Он видел, как Микки борется с кошмарами во сне и наяву, слышал истории о его детстве, о его безумном отце. Как-то раз Йен сцеловывал запёкшуюся кровь с его разбитой губы. — Мне нравится опасность, — улыбается Йен, беря Микки за подбородок, чтобы они соединились снова. Микки остаётся, и Йен его ни за что не отпустит.