Тёмный рыцарь II

Тикание настенных часов раздражает. Фади испепеляет дрожащую большую стрелку взглядом, в надежде, что она замрет. Замолкнет. Боль в висках. Яркий свет лампы в полутьме кабинета ослепляет. Фади устал. Фади хотел бы заснуть, забыв, что прожил этот день. Забыв, что прожил эту жизнь, забыв порубленное мясо с кровью в прихожей. Единственное, что соединяет его полумертвое сознание с этой реальностью - теплая шершавая ладонь, сжимающая тонкие холодные пальцы Азимы. Сжимающая крепко, почти до боли, но боль эта приятна, отрезвляющая, родная. — Сегодня будете спать вместе, завтра посмотрим... - протараторила женщина за столом, подписывающая какие-то документы. — Что значит "посмотрим"? - возмущается Антон, хмуря широкие, но светлые брови. — То и значит, - язвительный яд капает с её языка, конец смены, ей все без разницы. - Вы по возрасту в одну группу не проходите, тебя в первую, а Фади во вторую. Азима безразлично продолжает гипнотизировать часы, едва улавливая смысл разговора. Ему плевать, кажется. Ему хочется отключиться. Антон чуть сильнее сжимает хрупкую ладошку, лишь бы привлечь внимание брата. — Детей же не разделяют. - продолжает пытаться Тони, раздраженно скрипя зубами. — Это в семье не разделяют. А здесь вам не отель... - женщина ставит жирную точку на листе, едва не протыкая его насквозь, и ставит жирную точку в их разговоре.

Это, кажется, была их последняя ночь вместе.

Это, кажется, была их последняя ночь на земле.

И тогда, кажется, они в последний раз были.

— Антон... - шепчет Фади в темноте большой комнаты, едва касаясь горячим дыханием лица брата. - Ты спишь? Шепчет мягко, осторожно, лишь бы не разбудить других детей. — Нет... - отвечает Тони, приоткрывая глаза, кажущиеся во мраке совсем синими, стеклянными от выплаканных слез. — Мы не вернемся домой. - не вопрос, а совершенно точное, твердое убеждение, которое словно молоток раскалывает надежды Раута на осколки. Они впиваются острой крошкой под ногти, разрывают бедное уставшее сердце. Они слишком много видели. — А ты хочешь домой? - дрожащим голосом спрашивает Тони, мягко касаясь нежной кожи брата. Скользит тыльной стороной ладони по его высушенной слезами щеке. — Мой дом там, где ты. - обрубает Фади, зарываясь в объятия Антона. Так искренне, так чувственно. Так болезненно, почти истерически, до хруста сжимая тело напротив. Фади бы ни за что не отпустил его. Фади бы ни за что не забыл его. найди меня. - гласит надпись под веками. найди меня. - трезвонят голоса в голове.

найдименянайдименянайдименя.

*** В интернате дни тянулись медленно, мрачно и кроваво. Фади не спал почти, почти не ел и ни с кем не разговаривал. На уроках сидел один, не вникая в слова учителя. В мыслях на повторе, как на заевшей пластинке, крутилась лишь одна картина — изуродованный череп матери. По ночам, во снах, она приходила к нему, звала, тянула свои костлявые руки к бледному напуганному лицу. Хрипела и захлебывалась кровью, сказать ничего не могла. Потому что говорить было нечем. Она ползла к нему во тьме, и из дыры во лбу сочился черный, склизкий гной. А Фади не мог убежать, ноги отказали, и она вырывала ему каждую ночь по одной косточке, а тот лишь с разрывающим глотку криком просыпался в холодном поту. Учителя, воспитатели, психологи, все сбегались на эти крики, но никого он видеть не хотел, не мог. На все расспросы молчаливо отворачивался, единственное, что могло соскользнуть с его сухих и обкусанных губ — "Где Антон?" Но, почему-то, не разрешали им видеться. Говорили, что не положено. А Фади не понимал, кем положено, и тихо молился по вечерам, чтобы их забрали в семью. Только кто возьмет двух почти взрослых мальчиков с такой судьбой — мать наркоманка и алкоголичка, а отец продырявил жене бошку. Поэтому, надежда на счастливое детство угасало день за днем, поэтому Фади сбегал в те моменты, когда спать было совсем невмоготу: босиком, по холодным кафельным ступенькам спускался на второй этаж, крался мимо спящих воспитателей, забирался с ногами к Антону под одеяло, жарко выдыхая ему в шею. А тот только сильнее прижимал его к себе, чувствуя, что в ответе за младшего. Что, как бы ни развела их судьба — найдет, и обязательно укроет от всех бед этого мира. *** Память трещит по швам от принятых таблеток. "Чтобы спалось крепче" - твердит врач, внимательно изучая и разглядывая недовольное лицо Талибала. Спать крепче Фади не стал, зато как-то легко стала забываться их разлука с братом. То время, что Антона забрали из интерната, для младшего прошло удивительно спокойно и на новость, что его переводят в другую группу для "одаренных" он так же воспринял достаточно безразлично. Друзей у него никогда не было, а терять ему больше нечего. Ни любви, ни тоски, ни жалости. Школьные уроки, почему-то, давно закончились, Фади определили в спортивную секцию, а первый травмат оказался у него в руках достаточно быстро.

Память все еще отправляет в детство, к домику, спуску на пляж, велотрассе. Мы, конечно, еще были бы вместе...

Фади быстро учится, тренировки каждый день, подъем в шесть утра, дисциплина и жесткие наказания, следовавшие за неповиновением. Всех били, Тали не исключение. Били руками, а те, кому повезло физически - могли отбиваться, доказывая свою правоту. Правила казались дикими, но не для Фади. Фади выжгли душу паяльником в кабинете заведущего. Поначалу было нелегко, было страшно, было больно и унизительно. Но любое действие, повторяющееся из раза в раз, вскоре становится безумием. И безумие поселилось у Фади в мозгах, и таблеток вечерних он стал ждать, и кричать от вечных побоев перестал, принимая их как данность. Всех ломали, и маленьких и взрослых. Фади долго не сдавался, но тонкие и хрупкие коленные чашечки слишком громко хрустят под тяжелым железным молотком. Кричать было нельзя, плакать было нельзя, поэтому Фади быстро научился не реветь и подавлять страх. "Страха нет. Он только в твоей голове" Набатом стучало по барабанным перепонкам, которые он закрывал наушниками, когда целился в мишень. Первый выстрел, второй. Быстрая перемотка. Первый выстрел, второй, с повязкой на глазах. Фади делал успехи, когда снимал повязку и безразлично сглатывал ком блевотины, подкативший к горлу от вида простреленной головы. “Это я стрелял?" Проносилось быстрым потоком в мыслях.

"Это я стрелял в свою мать?"

Вдруг закралась шальная идея. И теперь вместо мертвых детей он видел улыбку матери. Так даже проще, говорил психиатр, а Фади не понимал, кому именно. Драки стали ежедневной рутиной, на бетонном полу, он выгрызал противникам горло. Фади быстро остался один в группе, вырезая себе место на пьедестал. Только не помнил, куда делись остальные. Не помнил, за что его хвалят, и за что дарят подарки в виде новой коллекции ножей. *** Первый укол был в шестнадцать. Полегчало сразу, тревожные мысли затихли, а тело размякло и наполнилось теплом. Наркотики в интернате были не редкостью. — Чувак, после таблеток уколоться - пиздец... - хвастался вновь прибывший знакомый. Ему недолго осталось — точно был уверен Талибал, но маринуясь в соку из боли и унижений, зависимость оглушила младшего, опутав шею леской. То ли потому что таблетки ослабили хватку, то ли пренебрежение воспитателей к проблеме наркоты в интернате, но они сделали свое дело. Его поставил новенький, он явно был зависим и до этого заведения, скорее всего, по этому сюда и попал. Но Фади было давным давно плевать на свое будущее, эмоций не осталось, пока тонкая игла не проколола слегка огрубевшую от тренировок кожу. Пока сладкий яд не парализовал от макушки до кончиков пальцев. Фади мягко откинулся на кровать, прикрывая глаза, его закружило от невообразимого калейдоскопа ощущений. Каждый сантиметр перебитых костей будто разрушался и собирался заново, в нового, абсолютно здорового Фади. Прикосновения, взявшиеся из ниоткуда, казались приятными. Тот ли парень трогал его тем вечером, или же кто-то другой — было плевать, он растворялся в них, подставлялся под них, он хотел их. Он впервые за долгое время чего-то желал, и стон, вырвавшийся из груди, окончательно подтвердил его намерения. Открыв глаза, мир стал ярче, четче и серо-желтые окровавленные стены уже не казались такими мерзкими. Окна с решетками больше не сковывали и не подавляли свободу Фади, наоборот, он хотел остаться в них навечно, остаться в чужих объятиях навечно. Темные волосы, зеленые глаза, невероятно красивая улыбка сводила с ума. Фади сам начал раздеваться, утягивая парня за собой. Его худые руки, увитые венами исследовали бледную грудь Талибала, исследовали небольшие шрамы от драк, подкаченный живот, выпирающие косточки. Фади хотелось большего, Фади хотелось проникнуть внутрь него, растворяясь в неестественном бреду, шизофреническом психозе. Они переспали тогда. Долго, тяжело, болезненно, но боль казалась нужной, граничащая с приятным и томным оргазмом, который Фади таки удалось заполучить, извиваясь на кровати от новых и непонятных ласк, то отстраняясь, то вплотную прижимаясь к рукам партнера, к его пухлым губам и горячему рту. К нему самому. Они много и часто трахались в тот томный и мутный период, естественно под ширкой. Фади даже не знал, ради какого вещества уже сам у себя берет контроль, да и не важно это было. Он пробовал и нюхать, и глотать, он пробовал всякое, но каждый раз это заканчивалось сексом, грязным иногда, окровавленным, измученным, но сексом. А самое отвратительное — ему было плевать. Он ничего не чувствовал, кроме животной страсти, и мелькающей агрессии. Он не чувствовал вины, не чувствовал тоски, и ужаса от неправильности своих поступков. Не чувствовал горя, когда застрелил любовника во время экзамена. Фади не размышлял, была ли то проверка, подослали ли его специально, чтобы опробовать каркас его мышления на прочность, Азима не колебался ни секунды, и не проронил ни слезинки, вспоминая о данном персонаже лишь ради наркотиков. И то было точка невозврата. *** Вновь тикание часов, но звук не отвлекает. Не раздражает. Фади его просто игнорирует, взгляд замыленный и безучастный направив четко перед собой. Ровная стрижка, пара сантиметров, точеный профиль, сильные для его возраста руки, сцепленные за спиной в замок, плоский, но каменный пресс, плотные, забитые мышцами, но стройные ноги. Азима — машина для убийств, лучший во всем интернате, точнее, в том, что от него осталось. Он никогда не вникал в их политику, в круговорот детей, в заговоры и сплетни. Ему было плевать, как начальство отмазывается от "пропаших безвести", он просто безусловно выполнял приказы, с холодной головой и каменным сердцем. Единственное, что крутилось в мозгах: "Нет семьи. Нет родных. Нет прошлого" Три жестоких "н", на которых строилась личность Талибала к восемнадцати годам, и в которые он искренне верил, болезненно, до искр в глазах сжимая челюсти, когда иная информация пыталась просочиться из-за бетонной стены в его сознании, выстроенной Аксвицином. Дверь в кабинет хлопнула, но Фади даже не вздрогнул. Привычка. В помещение вошла заведущая, а рядом с ней мужчина. Высокий, здоровый во всех плоскостях, с глубокими, черными, как смоль, глазами. И душа, наверное, у него такого же цвета, если вообще имеется. В интернат часто приходили какие-то серьезные люди, кого-то забирали сразу, за кем-то продолжали наблюдать, но Фади всегда был особенным. Он точно знал, что его хотят многие. Не знал, для чего, но догадывался, вспоминая специфику своих тренировок. Наемные убийства, грабежи, уличные драки. Все, на чем держался Петербург. Фади не давали возможности покинуть территорию интерната, до того дня. И он был этому рад, что нашелся человек, способный по достоинству оценить его качества, рад был ощутить сладкий привкус свободы, вдохнуть свежего воздуха, оглянуться по сторонам и не увидеть решеток на окнах и бетонных окровавленных стен. — Это лучший экземпляр... - с гордостью произнесла заведущая, окинув Фади взглядом, типа "не подведи меня". — Наслышан... - задумчиво протянул мужчина, - это который первый, или второй? — Это второй. - ответила женщина, Фади не понимал, о чем речь, но старался выглядеть и вести себя достойно, как подобает солдату. — Вот это он вымахал... Они говорили о нем так, будто он товар на витрине, а не живой человек, хотя, по сути, так оно и было. — Ну привет, Фади-Тали... - едко, и совсем не добродушно улыбаясь, мужчина протянул Азиме руку для пожатия. — Можешь звать меня Ворон. — Приятно познакомится... - блеснув огнем недоверия в глазах, Фади ответил на жест, слегка ухмыльнувшись и сильно сжав протянутую ладонь. — С характером пиздюк... - рассмеялся Ворон, обращаясь к заведующей. — Я беру. *** — Проходи, располагайся, - сказал Ворон, войдя в просторный, но мрачнй, кабинет, - пиво, виски? Мёд? - шутливое предложение, от которого у Фади потеплело внизу живота. Неожиданное, и такое приятное, Фади в нем себе никогда не отказывал. — Я, вообще, по скорости двигаюсь... - сглотнув вязкую слюну, ответил Талибал. — Че, не пробовал медленные? - удивленно подняв чёрные и густые брови, спросил Ворон. — Не, в интернате говорили, что от них продуктивность падает. — Так это потому что у вас там дерьмом торговали, - дьявольский, мерзкий смешок, - У меня-то свежак... Прозрачный зип с белоснежными кристаллами падает на низкий кофейный столик рядом с диваном, на который Фади неуверенно опускается. Он должен чувствовать подвох, чувствовать, как падает в жерло вулкану, как захлопывается мышеловка, прижимая его до хруста костей. Должен, но не обязан. Зависимость это то, что досталось ему в наследство, зависимость это то, что все ещё говорит о его человечности.

И как только убьешь в себе человека — давай, вперед...

— Тали, не очкуй, - змей искуситель позади, шепчет в самое ухо, развращая и подвешивая на свой отравленный крючок. Он больше не принадлежит себе, он игрушка в чужих руках, машина, биоробот, запрограммированный на убийство. Ничто человеческое ему не чуждо. Молча закатывает рукав тонкой кофты, прикусывает губу от нервного возбуждения, от предвкушения, когда пламя зажигалки разгорается под металлическим холодом ложки. Чистые и крупные кристаллы превращаются в абсолютно прозрачную жидкость, Фади жил, страдал, убивал ради этого момента. Даже сердце бьется быстрее, а на подкорке маячит какой-то непонятный страх, которого не было, кажется, никогда. — Боишься? - улыбается Ворон, усаживаясь перед Фади на колени и набирая раствор в шприц, - Щас как комарик укусит... Знает Фади, как этот комарик кусает, и на вопрос отрицательно мотает головой. Решимости в нем больше, чем сомнений, протягивает и без того исколотую руку в синяках. — Да ты опытный... - двусмысленные намеки понемногу начали раздражать, Фади на мгновение задумался, не придётся ли ему спать с этим хмырем за дозу? Не придется. Все намного хуже. Ворон оглаживает еле заметные вены, прокалывает изуродованную кожу мягко, осторожно, почти безболезнено, медленно берет контроль и надавливает на поршень. Мгновение, которое раскололо его, Фади, сознание напополам. Его мир, его ощущения, его знания, его самого. Глаза закрываются и закатываются, приход чистый, плотный, почти пушистый, обнимает Фади за плечи, и укладывает на диван. Последнее, что он видит - довольный оскал Ворона перед тем, как погрузиться в яркие и до ужаса реалистичные мультики в своем воображении. Он точно об этом пожалеет, но только завтра. *** Фади поджигает сигарету, смотря расплывшим взглядом в черноту ночи за окном. Его до сих пор колотит от того, что стена, которую строили в его голове десятилетия, рухнула, высвобождая поток, лавину воспоминаний, прожигающих виски. — А потом? - как-то неуверенно спрашивает Топор, не желая перебивать младшего. В ужасе осознания, он непрерывно слушал рассказ, слово за словом, переживая и пропитываясь этим кошмаром. — А потом я убивал, кололся, снова убивал. - тугая и горячая затяжка, - Снова кололся. - тяжелый выдох, - Было, конечно, и разнообразие. Ворон любил и мальчиков, и девочек. Сам он никогда никого не трогал, боялся испачкаться во всем этом. Но наркотики вперемешку с аксвицином делали свое дело. - стряхивает дрожащей рукой пепел, - Мне было все равно с кем спать на таких "вечеринках", - Фади нервно закрывает глаза, вновь погружаясь в глубокие уголки своей памяти, выуживая оттуда информацию, - Было всякое, и двое, и трое. Может, вещества так действовали, или побочки от антидепрессанта, но с каждым разом я терял хладнокровие и собранность, превращаясь в обезумевшего торчка. Ворон это замечал, поэтому почти списал меня со счетов, особенно после того, как ему отдали "Первого". — Антона? - боязливо уточняет Игорь. И это имя колет под ребрами. Выворачивает наизнанку, убивает. Он не хотел произносить его вслух. — Ага... Ворону казалось, что я убью себя сам, или меня убьют по объебке, потому что контроль я потерял давно, он переключился на Первого и какая-то свобода вернулась ко мне, позволившая ухватиться за свой отлетающий разум. — И ты нашёл отца? - все кажется в глазах Игоря теперь абсолютно логичным, правильным, судьбоносным, но от того не менее жестоким. Если Фади так воспитывали, что же было с Антоном? — То, что от него осталось. Может, корпораты его убили, может, сам спился, может, Ворон... Фади тушит сигарету о дно пепельницы, до посинения в пальцах вжимая бычок в стекло. Хотелось отмыться от этого, содрать с себя кожу, чтобы выросла новая, чистая, без ощущения прикосновений чужих людей, без колодцев и рубцов от бесконечных избиений. Без всего этого мрака. — Что будем делать с Ант... - осекся Топор, прикусывая язык, - С Первым? — Найдем. Как он и просил.