Моя любовь начинается с буквы F...

Гена открывает глаза и, сонно моргая, шарит под подушкой в поисках телефона. Сегодня 23 мая - его 23 день рождения. В личке уже скопилось множество сообщений с поздравлениями, хотя на часах всего 8 утра. Быстро просмотрев оповещения и ответив на некоторые из них, он откладывает телефон в сторону и перекатывается на другой бок, подкладывая под голову сложенные вместе ладони. В прошлом году начало своего дня рождения он встретил в Питере в прямом эфире перископа. Ему казалось правильным разделить этот момент с людьми, благодаря которым его жизнь так круто изменилась. Гена всегда по-настоящему ценил своих слушателей. Музыка - это огромная часть его жизни, гораздо важнее всех баттлов вместе взятых. Ведь только в своих треках он мог быть настоящим. Выдумывал он всё остальное - и "заносчивый образ, подколы и гонор, любовь к одиночеству и никчёмную гордость, апатию к возможности движения вверх..." - всё это всегда было миражом, в строках же... В строках была вся правда. Правда, как есть - в строках и в том, что стояло за ними. Он действительно очень ценил своих слушателей. Возможно, как раз потому, что когда-то его совсем никто не хотел слышать - и это касалось не только треков, но и всей его жизни. Гена облегченно вздыхает. Потому что теперь можно не притворяться - только не перед Славой. У Гены на лице сама собой появляется мягкая, трогательная улыбка. Он протягивает руку и кончиками пальцев аккуратно поправляет выбившуюся из челки Славы прядку волос, упавшую на его высокий лоб. Карелин во сне - натуральный ребенок. Чистый, невинный... родной. Сегодня 23 день рождения Гены, и впервые он встречает его в любимом городе, с человеком, которого по-настоящему любит. Впервые он счастлив настолько, что вряд ли смог бы описать всё это словами. Слава просыпается от нежных прикосновений и расслабленно потягивается, смешно щурясь - он по старой привычке не задернул шторы, совсем забыв, что в мае в Москве не так пасмурно, как в Питере, и солнце по утрам действительно может помешать спокойной жизни. Он собственнически закидывает на Гену свою длинную худую ногу, прежде чем поцеловать его в щеку и сонно пробормотать: "С Днём рождения". Слава лениво улыбается, потому что всё это только очень смутно напоминает настоящее поздравление. Но Гена все равно выглядит невозможно счастливым, и ему остается только догадываться, с чем это связано, однако что-то все же подсказывает, что присутствие Карелина в его постели играет далеко не последнюю роль. - Всё, что я могу подарить тебе сейчас - это моё бесценное общество, - он заговорщицки посмеивается от своих же слов, глядя Гене прямо в глаза - абсолютно невероятные глаза, в которых сейчас так явно проглядываются искорки счастья. - Дотерпишь до вечера? Слава любит делать подобные долгожданные сюрпризы - это напоминает ему о детском и наивном, но таком чистом, искреннем ожидании, атмосфере настоящего праздника. Весь день терзаться смутными догадками - а потом долго мучиться с упаковкой, предвкушая, что же все-таки обнаружишь внутри. В этом есть что-то абсолютно чудесное и невероятно счастливое. Смотря на безмятежного заспанного Гену, Слава представляет, как трогательно он будет радоваться, если сделать ему подарок совершенно неожиданно - под самый конец основного веселья. И сейчас Славе кажется, что ради таких моментов абсолютно точно стоит жить.

***

На Гену внезапно накатывает поток чистого вдохновения - может быть потому, что он просто счастлив, как никогда - и он почти весь день проводит за своим письменным столом, записывая новые пришедшие на ум строки. Он то и дело отвлекается на телефонные звонки и оповещения во всех сетях - кажется в этот раз его решили поздравить все знакомые и незнакомые рэперы, блоггеры и еще бог знает кто. Время за всеми этими нехитрыми занятиями летит незаметно быстро, но так даже лучше - мысли хотя бы не оказываются полностью забиты одним только предвкушением предстоящего вечера - хотя внутри всё равно всё радостно ухает, пока он пребывает в прекрасном томительном ожидании. Вечером они собираются в клуб - Гена пригласил всех своих близких друзей - и это уже своеобразная традиция, сложившаяся за те 6 лет, что он прожил в Москве. И пусть на этот раз "жестко тусить" у них явно не получится - последствия комы все же дают о себе знать - но Гена все равно чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Просто потому, что теперь всё на своих местах. Теперь он целостен и полон. У него есть его музыка, преданные слушатели, верные друзья и Слава. Да, это всего лишь одна десятая его ебанной дороги к звездам, но это гораздо - гораздо больше, чем у него было когда-либо вообще. Он сладко и умиротворенно улыбается Славе, который сейчас стоит возле его стола почему-то в тех самых очках, что он ему подарил, и с серебристым телефоном в руке, громко что-то высказывая человеку на том конце провода - заказывает такси, пытаясь зачем-то выбить цену пониже. Гена только беззлобно и умильно ухмыляется - в этом весь Слава. А внутри всё переворачивается в предвкушении лучшего вечера во всей его жизни - он почти в этом уверен.

***

Весь вечер Гена счастливо смеется, принимая поздравления и подарки от друзей. Слава всё это время находится рядом, не отходя от него ни на шаг, и улыбается не менее счастливо. Всё так правильно - так до жути правильно - как никогда прежде. Гена, как обычно, не пьет, в отличие от всех остальных собравшихся, которые довольно быстро дошли до кондиции и теперь завели не менее праздные и пафосные речи "за жизнь" - так что он сейчас самый трезвый, но это нисколько не портит ему веселья. На часах уже около одиннадцати - клуб постепенно наполняется новыми посетителями, и Гена узнает парочку знакомых лиц, которые также заприметили его и теперь энергично машут руками в попытке подозвать к себе. Гена оглядывает своих пьяных друзей и последним бросает смешливый взгляд на угаревших от абсента Никиту и Славу, которые сейчас вцепились друг в друга, обхатившись за шеи и горланят какую-то дичайше трешовую песню. Он тихонько смеется себе под нос от созерцания такой картины, почти нехотя встает с дивана, на котором только что сидел рядом со Славой и идет к тем самым знакомым, ожидая, что не пробудет там слишком уж долго - ну, в конце-то концов, они так давно не виделись, что вряд ли у них осталось хоть что-то общее.

***

Слава чувствует себя действительно расслабленным впервые за эти непростые полгода. Последняя его пьянка закончилась сообщением о лежащем в реанимации Фарафонове и в связи с этим экстренной поездкой в Москву, а сейчас обстановка наконец кажется совершенно безмятежной. Тем более, теперь он в относительно трезвом сознании - а тогда трясся в вагоне поезда, едва ли что-то соображая. Тусовка великого и ужасного Рики F вполне дружелюбна по отношению к представителям антихайпового андерграунда. Хотя, возможно, всё дело в абсенте. А возможно в том, что сегодня у всех них общий праздник - потому что именинник по-своему дорог абсолютно каждому из этой компании. Хотя, безусловно, Славе - больше всех остальных. Карелин даже ничуть не теряется, когда Гена оставляет их без своего королевского общества – всё равно скоро вернется обратно, а пьяные разговоры по душам с Курскеевым кажутся не такой уж и плохой альтернативой – поэтому веселье, в общем-то, не прекращается - только плавно перетекает в ленивое перекидывание колкими фразами и глупыми, но смешными шутками. Слава, кажется, слишком увлекается придумыванием панчей про первый фрешблад, дабы задеть самолюбие безоговорочного победителя первого сезона, и проливает прямо на себя половину открытой бутылки Ксенты. Алфавит откровенно ржёт – панчей про свою персону он уже не дождется – и Карелин вынужден поспешно уползти спасать свою любимую футболку с портретом Ленина. В туалете клуба пусто и пахнет гарью – сначала он думает, что здесь просто неудачно покурили, но потом улавливает синтетический цветочный запах. Слишком знакомый, чтобы его не узнать. В углу недалеко от раковины кто-то явно ловит дичайший приход. Первитин. Неплохой первитин. Слава старательно отворачивается. Нихуя необычного не происходит. Всё нормально. Славе просто нужно оттереть с футболки ебучий абсент и вернуться обратно к ребятам. Даже несмотря на то, что у него с собой есть деньги, а у кого-то рядом есть отменное ширево - на которое он, конечно же, не подсядет от одного только раза. Никто и не заметит – все угашенные в хлам, а Гена спишет всё на алкоголь. Карелин чувствует, как вены будто прожигает изнутри, выворчаивая мучительным желанием. Блять, его месяц ломало с переменным успехом, и он уже успел забыть, как же трудно сдержаться. Слава закрывает глаза, закручивая кран, и решительно поворачивается, чтобы выйти. Только бы не посмотреть. Только бы не передумать. Слава застывает у двери, не в силах сделать шаг. Ну не привыкнет же он от одного маленького укольчика. Правда?

***

Карелин понятия не имеет, как так вышло, что его вжимают лицом в холодный кафель грязной стены с пятнами от водяных брызг. Кажется, он купил у него совсем немного – меньше половины грамма – переплатив за это вдвое больше, чем обычно, и одолжил шприц. Этот парень в одно лицо объебался двумя чеками и у него больше не осталось. Кажется, Карелин ширнулся - и даже такое относительно небольшое количество вкупе с крепким алкоголем просто сорвало ему крышу. Кажется, его унесло и он просидел на полу минут пять, тупо пялясь в одну точку, пока его грубо не схватили за руку и не вздёрнули на ноги. Одно из побочных действий хорошего, но слишком сильного винта – прилив энергии и уверенности, граничащий с неконтролируемой агрессией - и сексуальное возбуждение. Особенно, если этого винта принять больше, чем нужно. Слава теряется – он не знает, что делать, он вообще не уверен, что способен самостоятельно передвигаться, потому что доза действует на отвыкший организм слишком сильно. Слава может только бессильно и безрезультатно пытаться вывернуться из мёртвой хватки и сдавленно что-то хрипеть - его нынешнее положение не предвещает совершенно ничего хорошего. Слава чувствует абсолютно всё, даже несмотря на принятые вещества, и Славе ужасно страшно и больно. Потому что ебучая несчастная идиллия снова рушится. Потому что всё снова идет не так – он ведь должен был просто спокойно переждать приход и вернуться обратно - к пьяной компании, к общему веселью, к такому счастливому сегодня, до невозможности счастливому Гене. Слава делает последний беспомощный рывок в сторону - почти удачный - но его впечатывают в мраморную стенку со всей силы, задевая только недавно сросшиеся рёбра, и он заходится в приступе мучительного кашля. Дерьмово. Очень дермово. И дерьмовее всего то, что он не знает, чем всё это кончится. Карелин судорожно втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя, как с него стягивают джинсы, и тщетно пытается вырваться - раз за разом - но от боли – и прихода - в глазах безнадежно темнеет. Картина маслом – тусклый свет единственной лампочки, использованные шприцы, раскиданные по полу, и обдолбанный беззащитный Слава Карелин, которого вжимают в стену, чтобы выебать против его воли. Слава не чувствует ничего, кроме боли и страха. Он пытается даже не закричать - хотя бы прохрипеть хоть что-либо - чтобы этот чертов наркоман от него наконец отстал - потому что это нихуя не смешно, потому что так, блять, не поступают, потому что он не хочет, не хочет, не хочет всего этого - сердце бьется в груди истерзанной птицей в клетке - но в таком состоянии у него ничего не получается. Находясь уже где-то на пороге сознания, Слава слышит, что дверь открывается – музыка на минуту становится громче – и хватка на его бедрах слегка ослабляется. Слава прикладывает все усилия, чтобы повернуться и сделать наконец хоть-что - и замирает, просто не в силах пошевелиться. Это не может быть гребанной реальностью. Только не снова. Только не в этот чертов раз. Но это именно та реальность, в которой они живут - и жили всё это время, к сожалению. И с этим ничего уже не сделать.

***

Гена ничего не понимает. Вернее, не хочет понимать. Не хочет ничего понимать, принимать - если это происходит в самом деле. В этой ебанутой действительности. В этом жестоком, ублюдском мире. Он не хочет верить, что чьи то чужие руки сейчас обхватывают Славу - его Славу. Что чьё-то чужое тело прижимает к стене, яростно и с наслаждением втрахивая в нее Славу - его Славу. Что чьи-то чужие губы целуют шею Славы - его Славы. Что чьё-то чужое дыхание сейчас скользит по коже Славы - его Славы. А ещё он видит взгляд самого Славы - беспомощный, раздавленный и совершенно бессымысленный. Он опять укололся. Он опять укололся - и теперь его остервенело трахают прямо в этом мерзком, грязном и душном туалете ночного клуба. Ночного клуба, где Гена отмечает свой 23-тий день рождения. Ночного клуба, куда они пришли вместе, чтобы провести прекрасный вечер в компании друзей и приобрести еще одно хорошее воспоминание - потому что у них на двоих не так уж и много хороших воспоминаний. Потому что в основном все их совместные воспоминания связаны с аномальной, неестественной, разрывающей душу на куски болью. И это... это теперь также не станет исключением - как бы никто из них ни старался - ни Гена, ни Слава... Судьба - странная штука. Так всё и должно было произойти. Гена даже почти не удивляется. Только вот отчего-то, отчего-же тогда всё равно так нестерпимо больно? Больнее, чем когда-либо​. Больно настолько, что кажется, словно ему надавили на грудь подошвой тяжеленного громадного ботинка, размером с сам мир, который так остервенело всегда пытался раздавить его - и теперь он не в состоянии дышать. Он весь замер, не в силах даже пошевелиться - превратился в каменную статую, оловянное изваяние. Только вот изваяния не умеют чувствовать и не испытывают такую дикую боль, которую испытывает сейчас Гена. До него будто бы только сейчас доходит, что в действительности произошло - тогда, когда он встречается с чуть прояснившимся в жутком осознании при виде него взглядом Славы. Возможно, Слава не виноват - возможно, его насилуют против его воли. Возможно - нет, и он сам этого захотел под действием известного наркотика. Но это не имеет уже абсолютно никакого значения. Гена с разрывающемся сердцем смотрит на Славу, вкладывая в свой взгляд всецело - все свои чувства - все свои чувства и один только безмолвный вопрос -"за что?" Нет, он не спрашивает Славу - спрашивает судьбу, и этот вопрос совершенно риторический. Гена задыхается - задыхается от того, что видит. Ему становится так тяжело, так невыносимо скверно, так отвратительно противно от всего этого - он будто ощущает себя в теле самого Славы, которого трогают не его - чужие руки. Лапают, сжимают кожу, царапают. И эти прикосновения уже никак, ничем не смыть. Гене кажется, будто он сам вымазан в грязи с головы до ног. Вместе со своей больной, разодранной в клочья, никчемной душой. Сердце вероломно сжимается, и его всего трясет - полностью, всеобъемлюще. Он даже не может зарыдать, не может сказать хоть что-нибудь, не может устроить истерику, не может отшвырнуть от Славы этого загашенного парня - он ничего не может. Он чувствует только, как земля уходит из под ног и он прямиком отправляется в ад. Всё его тело будто горит - сгорает заживо - но это не описывает даже и доли того, что чувствует сейчас его сердце. С хрустом ломаются ребра, вытесняемые распирающей, выворачивающей изнутри болью. Он складывает свои ладони вместе будто в какой-то бесполезной молитве и на мгновение прижимает их к губам, смотря на всю эту чудовищную, дикую картину в последний раз - и неверяще качает головой. Гена бросает завершающий - завершающий всё - взгляд на Славу, в котором можно увидеть всю их историю - боль, любовь, ненависть, нежность, страсть, желание, обожание, тоску, злость, обиду, гнев, раздражение, отчаяние и обреченность. Всё это смешивается в одном только взгляде в этот самый момент. Он будто заново переживает всё то, что с ними уже произошло. Но больше он выдержать просто не способен. Гена убирает руки от лица, будто бы совсем буднично одергивает свою футболку и летит прочь от этого грязного, ужасного, отвратительного места, в котором его предала любовь всей его жизни.

***

Славе кажется, что бесполезная мышца у него в груди отрывается от остального тела и летит прямиком в бездну. Он смотрит на Гену - видит в его глазах боль и отчаяние - невыносимую, нестерпимую обреченность - и у него подкашиваются ноги. Нет, блять. Пожалуйста, блять, нет. Только не это. Он слышит, как с хрустом разваливается все, что им почти удалось построить, слышит, как по швам трещит их маленький мирок - их общее несостоявшееся вечное счастье. Слава не может сказать ни слова, когда тот уходит, даже не может пошевелиться. Он лишь ощущает, как его судорожно отпускают, ощущает, как обессиленно съезжает по стене. У парня, несмотря на полную объебанность, хватает мозгов уйти быстро - и с Карелиным никто не церемонится. А он как будто навсегда цепенеет. Слава не может почувствовать ничего, он не чувствует даже своего собственного сердцебиения. Славе кажется, что он умер. По крайней мере, он был бы этому только рад. _ Дрожат ноги, дрожат руки - дрожит весь мир вокруг. Гена не может ни на чём толком сконцентрироваться, зато точно знает, что ему нужно делать. Он знает это уже тогда, когда выбегает из клуба. Знает, когда идет по оживленной даже ночью улице - этот лживый город никогда не спит - и ловит такси. Знает, когда называет водителю нужный адрес и достает из кармана телефон. Перед глазами всё плывет - но он знает, что делает, когда едет в машине по бесконечным проспектам холодной и энергичной Москвы, которая не верит его слезам. _ Славе очень хочется завыть, зарыдать в голос, но он не может - он как будто застрял в каком-то нескончаемом вакууме, и этот вакуум распространяется в его мыслях, в его лёгких, в его сердце. Страх никуда не уходит, только теперь Слава боится не за себя - он боится все потерять. Снова потерять - только теперь потерять уже навсегда. Он уверен, что в этот раз все значительно хуже, потому что видел генины глаза и смог распознать в них абсолютно всё - даже сквозь первитиновый туман, даже сквозь дикую боль. И теперь Слава не чувствует ничего, кроме страха. Славе кажется, что он застрял в одном временном промежутке, который постоянно повторяется в его бесконечных мыслях. Он смотрит, как Гена страдает. Он смотрит, как он бросает все и уходит. И ему нестерпимо жутко это наблюдать. _ Когда Гена входит в здание ЖД-вокзала, ему кажется, что сердце сейчас разорвется. К кассам со светодиодными табло он идет на совершенно ватных ногах. Невероятное везение - сама судьба, наверное, потрудилась. Нужный сапсан отходит ровно через двадцать минут. Он покупает билет - кассирша странно смотрит на его трясущиеся руки - но ему абсолютно всё равно. Гена отходит подальше от стойки, подальше от недоверчивого взгляда кассирши, подальше от мирской суеты - выкручивает тумблер восприятия внешнего мира почти до предела нижней границы, и, ничего не понимая и не осознавая, тяжело шагает к перрону, крепко сжав в руке корешок билета - и каждый шаг отдается в груди ломающей его изнутри болью. _ Слава тянется к открытому рюкзаку, который он бросил в углу под раковиной, когда расплачивался за дозу, и дрожащими руками достаёт оттуда телефон. Пальцы не попадают по клавиатуре, когда он пытается набрать генин номер, и Слава срывается на лихорадочно-истерический припадок, потому что боится не успеть - ему кажется, что с каждой секундой идёт приближается время обратного отсчёта. Обратного отсчёта, после которого уже точно будет поздно. Где-то в самой глубине сознания Слава понимает, что вот - этот самый момент, что уже поздно, что он ничего уже не изменит, но упорно держит кнопку вызова и отчаянно прижимает сенсор к уху. Славу ведёт, когда он поднимается с пола, и он с трудом удерживает равновесие, хватаясь за раковину. В голове - непрекращающийся, необъятный белый шум, но он не замечает этого - только напряжённо вслушивается в обрывистые гудки. Ему совсем хуево - на него одновременно наваливается и физическая боль, и осознание того, что его только что просто отымели - не спрашивая разрешения, не интересуясь его состоянием - и подавляющий, слишком сильный приход - он никак не может собраться с мыслями, но думает только об одном - о Гене. Все не могло закончится вот так. Он может всё исправить. Он может просто объяснить, что произошло, если только Гена возьмёт эту чертову трубку. Но он не отвечает, а Слава всё ждёт и ждёт - ждёт до побелевших костяшек сжимая телефон в пальцах. Карелин не сдвигается с места всё это время - и всё это время он слышит только непрерывные гудки, которые слишком напоминают какой-то пугающий звук таймера. Слава нервничает и набирает номер раз за разом, кусая губы до крови, но абонент по-прежнему недоступен. На экране высвечивается время - час ночи - а для Славы оно как будто замерло совсем, не сдвигаясь с мертвой точки ужасного осознания того, что все рухнуло. Он вслушивается в монотонный равнодушный звук и ловит себя на мысли, что это не имеет никакого смысла, что уже ничего не изменить. Абонент недоступен. Слава сбрасывает и звонит снова. _ Гена сидит возле самого окна, прислонившись головой о прохладное стекло. Перед собой он не видит ничего - в голове шумит, и всё вокруг будто заволокло туманом - других пассажиров, просторный салон с рядами кресел, самого Гену. Внутри всё пульсирует, он весь сейчас - одно сплошное сердце. И он истекает кровью. Красные капли падают прямо на пол - кап-кап. Любимый цвет Гены. Режущий по живому. Кому нужна честность? Кому нужна ебанная правда? _ Слава сидит во дворе у входа в клуб, прижимаясь спиной к кирпичной стене и держит телефон онемевшей рукой. Его пробивает крупная дрожь от слишком холодного для конца мая ветра. Аккумулятор скоро сядет, и с каждой минутой Славе все хуже, потому что он чувствует, как все необратимо рушится. Он абсолютно точно знает, где сейчас Гена. И Слава чувствует такую свинцовую безысходность, которая вкупе с болью, отходняком и усталостью создаёт невообразимо тяжелый коктейль. Он уже не боится - страх осел на периферии сознания и превратился в тревогу, которая стучит кровью в его висках. Слава опустошён. Он знает, что уже не сможет что-либо сделать, а Гена уже не передумает. Это был последний рубеж. Это была финишная черта. Слава продолжает звонить только потому, что зачем-то все ещё верит в чертово чудо - потому что вся их любовь и была этим чертовым чудом - вдруг Фарафонов одумается, вдруг на секунду оглянется назад и поймёт, что всё это была лишь какая-то чудовищная ошибка, что так не должно было произойти. Но с каждой долгой, тревожной минутой у Славы остаётся все меньше сил - и все меньше надежды. _ Все четыре часа он сидит спиной к направлению пути - сапсан, будто течение мутной реки, уносит его всё дальше от Москвы, от Славы, от их - когда-то, наверное, возможной счастливой жизни. Гена задумчиво вертит в руках выключенный телефон. Наверное, Слава сейчас звонит ему - слушает бесконечные гудки. И почему-то не может разобрать в звуке этих гудков "абонент никогда вам больше не ответит", а оттого набирает вновь, и вновь... Гена думает, что было бы , если бы он сейчас включил мобильник и принял очередной входящий. А потом понимает, что ничего бы не было. И это значит только одно - всё это уже не имеет никакого смысла. _ Абонент недоступен. К горлу подступает комок. Внутренний клапан наконец-то срывает. Слава роняет телефон и он ударяется об асфальт с характерным пластику треском. Слава закрывает лицо дрожащими ладонями и даже не плачет - рыдает, нервно, отчаянно, завывающе - переходя на судорожные вдохи и всхлипы. Если он уже давно знает, что это конец, то почему же ему так больно? Может, потому, что он уверен, что этого не должно было произойти - что это все просто чудовищное недоразумение - страшное, жуткое, роковое недоразумение. Слава в неконтролируемом порыве агрессии вытаскивает из рюкзака подарок, обёрнутый в дурацкую подарочную бумагу, разрывает её и оцепенело застывает. Стеклянный куб с выгравированной внутри красным цветом (любимый цвет Гены) Москвой (любимый город Гены) и любимой буквой F на одной из сторон. Слава гипнотизирует его, яростно смаргивая слезы и ощущает, как начинает кружиться голова. Слава представлял, как подарит его Гене, когда они поедут домой - он прямо видел, как они садятся в такси, Слава расслабленно обнимает Фарафонова, уверенного в том, что он напился и забыл его поздравить, а на полпути к дому тот вручает ему подарок. Слава почти видел генины счастливые глаза. Слава почти слышал, как тот смеялся. Слава почти чувствовал, как тот благодарно его целовал. И всё это сейчас просто невыносимо. Он замахивается - и слышит оглушающий, ужасный, хрустящий, надтреснутый звон. Рики F, где F - это Free Fall. Стеклянная Москва разбивается о твердный кирпич на углу здания, превращаясь в одно сплошное крошево. Выгравированная буква F рассыпается на осколки. Всё началось с нее. С этой чертовой буквы F. Всё закончится ею же. История замкнулась, и смысла проживать ее заново - просто нет. _ Пока он просто стоит и смотрит на медленно пробуждающийся от бесконечного сна этой ночи, город; пока наблюдает первые проблески рассвета, разливающегося по небу цветовыми переливами его чувств; пока ждет, как вверху черно-синие краски разбавляются вкраплениями из более светлых оттенков - буря внутри него постепенно затихает. В какой-то момент, когда на небе остаются уже только редкие, рваные отголоски прошедшей ночи, Гена приходит к одному-единственному и верному выводу. Здесь некого винить - просто так сложились обстоятельства. Некоторые вещи просто происходят и всё. Некоторым вещам просто суждено сбыться. Гена закрывает глаза. Раньше он не боялся смерти - он боялся только забвения. Боялся, что у людей не останется памяти о нем, что никто не вспомнит его спустя даже пару лет, что ему не удастся оставить свой след в истории. Раньше он боялся всего этого. Но теперь он уже ничего не боится. Он знает, что сказал бы, что всё равно будет любить Славу вечно, несмотря ни на что - сказал бы, если бы верил в Бога. Но он не верит в Бога - только не в того Бога, который заставил пройти их через всё это и разрушил это всё своей последней насмешкой; только не того, кто предрек двум людям, любящим друг друга бесконечно, так и не стать счастливыми; только не в того Бога, кто в очередной раз доказал, что шанс выжить настоящей любви в этом гребанном, прогнившем с ног до головы мире, абсолютно и точно равен нулю. Просто потому, что Гена не сможет жить со Славой, зная, что произошло. Просто потому, что без Славы он жить тоже не сможет. Рики F, где F - это Fatum. Теперь Гена знает точно. В голове мелькают яркие, почти осязаемые образы будущего, которого у них уже никогда не будет. В этих образах у него есть всё, о чем он мечтал - собственный прекрасный и большой дом, грандиозные концертные туры, его треки на каждом телефоне и понимание слушателей. Но самое главное - в них есть Слава. Ему мерещится как на яву: вот они - идут по улицам - Питерским, Московским и мало ли еще каким - это совсем неважно - и улыбаются друг другу, а их глаза искрятся счастьем только от того, как сильно они любят. Или вот - Слава откидывается в синем глубоком кресле, стоящем в душной гримерке, после очередного концерта, а Гена крепко обнимает его сзади и успокаивающе целует в макушку, забирая себе его усталость. А вот они - сидят на просторной светлой кухне в своем собственном огромном доме и пьют тот дешевенький зеленый чай из пакетиков, пока девочка с такими же синими глазами, как у Славы, не подбегает к нему и Гена не берет ее на руки, кружа в воздухе и - слушая детский заливистый смех - не может сдержать счастливой улыбки. Гена всегда хотел семью - даже всерьез подумывал о том, чтобы обратиться к суррогатной матери. Он действительно хотел, чтобы по их дому бегала маленькая копия Славы. Он думает о том, не является ли всем смыслом тот самый случай в гостинице. Когда Слава приполз к нему, казалось, такой сломленный - но сколько же на самом деле в нем кроилось силы духа, сколько же несгибаемой воли - признавая свою слабость, он продолжал жить с ней, продолжал любить - искренне, честно, всеобъемлюще. Гена бы никогда так не смог. Слава всегда говорил ему, что он гораздо сильнее. Но вот кто на самом деле сильнее - это Слава. Покоренный, но не покорный, и любящий, бесконечно любящий несмотря ни на что - несмотря на издевательства, насмешки, несмотря на то, что его из раза в раз прогоняли и оставляли ни с чем. Гена приходит к выводу, что, наверное да - весь смысл заключается в том самом случае в гостинице. Прямо в той, в которой он сейчас находится. В той, в которой он стоит в том самом номере, возле того самого раскрытого панорамного окна. На самом краю бездны. Как и в прошлый раз. Только воздух теплее. И ветер уже не пытается своими порывами загнать его обратно в комнату. Остался всего шаг. Гена помнит, как повел себя тогда - это было ужасно и отвратительно, но...это не имело большого значения. Потому что именно в тот момент его бетонные крепости начали стремительно рушиться. Это стало началом всего. Именно здесь всё началось - Он помнит, как Слава сказал тогда "Рики F, где F - это гребанный недосуицидник" - сказал, так по-особенному выделяя эту трехклятую букву F, так, как только он один умел делать; сказал - с бесконечным испугом и любовью в глазах - так, как никто и никогда на него не смотрел; сказал так, будто если бы Гена действительно прыгнул тогда, весь мир бы обвалился, земля бы рухнула и космос померк. Во всяком случае для Славы. Гена на самом деле уже ни о чем не жалеет - в глубине души он знал, что все так и кончится - прямо здесь и сейчас. В нем уже ничего не осталось - ни боли от предательства, ни ненависти, ни злости. Одна только безграничная любовь к Славе. Гена в последний раз улыбается своим мыслям и делает шаг —