Прощение

against the current–wasteland (pitched)

      — Я… Прошу прощения за мою грубость ранее.       Молодая медсестра в отглаженном белом халате и небольшом больничном козырьке неуверенно мялась в дверях больничной палаты, полная смущения сверлила взглядом больного, лежавшего как ни в чём небывало и ведущего какую-то действительно важную беседу по телефону, вникнуть в суть которой у милой сестрички не было возможности. Уверенный взгляд карих глаз, наконец, обратил своё внимание на своеобразную гостью.       — Ах, да. Спасибо, что разрешили телефонные звонки.       Снова эта натянутая, наигранная, но чертовски обворожительная улыбка пала на долю сотрудницы мед. отделения, чему та была несказанно рада — пациент был невероятно мил, заставляя своим видом краснеть любую юную особу, временами даже не особо юную. Эта хитрая ухмылка, уверенный, с долей презрения взгляд, непередаваемая аура нарциссичного, но в то же время поддельно заботливого мужчины — да, именно на это и велись дамы разных мастей и статусов. Милое личико и быстрая сообразительность делали своё дело, помогая молодому детективу во многих его делах.       — Мы могли бы… Повторить, только уже в другом месте. Если вы не против…       Девушка вновь залилась краской, не привыкшая делать такие нахальные просьбы, но пока был шанс, наивная работница больницы делала подобное вульгарное предложение с некой надеждой, вот только внутри та понимала, что всё напрасно.       — Если я захочу, хорошо? Я всё-таки неважно себя чувствую.       Сколько лицемерия в этих простых словах. Сколько безразличия и мнимой учтивости. Девушка хоть и была наивна, но не столь глупа, чтобы не понять сразу, что порядком наскучила пациенту, и, молча кивнув, поспешила выйти из палаты.       — Да, Танизаки-кун. Я бы с радостью помог, но ты сам понимаешь, что возможности нет. Хорошо. Постарайтесь больше разузнать о Нацумэ-сенсее. Я присоединюсь, как только пойду на поправку.       Недавний инцидент с главой «крыс» сильно всё усугубил, ведь тот вывел из строя главного стратега и один из мозговых центров Вооружённого Детективного Агенства — Осаму Дазая. В силу своей непригодности, тот мог лишь лежать целыми днями на больничной койке да служить справочной для других сотрудников. Этот мозг хранил много важной информации, которая могла поспособствовать в решении конфликта организаций, и эти знания были бы полезны вдвойне, будь детектив способен участвовать в действиях самолично. А что сейчас? Обуза в виде раненого бойца никому не поможет. Оставалось лишь сидеть и переживать за коллег, хотя и этого чувства особо не было — Осаму был уверен в мирном исходе. Главное, чтобы это в скором времени подтвердилось.       Детектив коротал время в больничной койке за чтением книг; хоть он и читал любую из них не раз, однако интереса она не отбивала, и каждый раз был столь же волнительным, как и первый. Чем ещё можно заняться, когда запрещают даже телефонные разговоры, да и вообще пользование средством связи, пусть и в других целях? Правильно. Отвоевать электронику обратно. И не важно, какими методами. За свои двадцать два года Дазай понял, к кому какие нужны подходы, и в достижении той или иной цели тот не брезговал ничем. Он привык ещё с детства, что так просто в этой жизни тебе ничего не достанется. Всегда нужно чем-то жертвовать. Порой нужно жертвовать другими людьми, но чаще, конечно, самим собой. И кем же жертвовал Осаму, переспав с милой медсестричкой только ради того, чтобы ему позволили звонить?       А на что он ещё был способен? Несомненно, на многое. С таким развитым умом можно было придумать тысячу и одну идею, как завоевать обратно драгоценный предмет сотовой связи, вот только сегодня Осаму особенно лень что-либо придумывать. Куда легче воспользоваться смазливой мордашкой и перепихнуться с медперсоналом. Довольно симпатичным медперсоналом, нужно отметить. Но как назвать тот факт, что даже если он и получал удовольствие, то уж точно не от секса с девушкой. Скорее от того, что на её месте представлял кого-то совершенно другого, рыжего, в непонятной мерзкой шляпе. Нет, это вовсе не меняет того факта, что Дазай предал свои сердце и чувства. Хотя… Когда тот не перешагивал через свои принципы, интересы? Такое случалось довольно часто, и детектив хотел было прекратить это, стать более эгоистичным, чем он есть сейчас — представить этакую эссенцию самолюбия просто нереально, — но случая всё не выпадало.       Находясь в центральной больнице Йокогамы, Дазай проклинал свою беспомощность. И выражалась она так жутко и отвратительно для него самого, что тот был даже не в силах подняться с койки, чтобы прошествовать в уборную — даже тут приходилось вызывать работников госпиталя, дабы те помогли подняться и довели до необходимой комнаты.       Сейчас, когда был выпит очередной стакан воды — после недавней операции запретили даже чай к губам подносить, — а пресловутое руководство по самоубийству было в неизвестно какой раз перечитано, Осаму всё-таки решил отлучиться по своим нуждам. Настроения звать персонал не было — так ему наскучили эти знакомые лица, проявляющие заботу лишь в обязательном порядке, потому что это их долг, что детектив решил рискнуть, отправившись в больничный туалет самостоятельно. Благо медсестра оставила неподалёку пару костылей. Как наивно.       Дазай смог кое-как подняться с постели и схватить столь необходимый инвентарь. У него, несомненно, был немалый опыт ходьбы на костылях, вот только сейчас, когда ещё пару дней назад тот лежал на операционном столе без сознания, было весьма неудобно и неприятно занимать вертикальное положение, пусть и с поддержкой.       Спустя несколько минут Осаму уже стоял перед входом в уборную, опираясь о дверной косяк, благо по пути не подловил медперсонал и не вернул на место. Хотелось просто отлить, без посторонних взглядов.       Было крайне тяжело держаться на ногах у самого туалета, придерживаясь за стенку кабинки, при этом умудряясь держать в руках костыль. Стоило лишь справить нужду, и вот лицо не кажется столь измученным и уставшим, а губы даже расплылись в небольшой улыбке.       Хотелось было уже отправиться обратно в палату да прилечь, ведь с каждой минутой становилось всё тяжелее, вот только, как ни странно, Осаму привлёк пейзаж за окном. Вечереющее небо, первые, ещё еле заметные звезды, чуть розоватый закат — впервые это казалось чем-то красивым. Тот никогда не считал себя эстетом или связывал себя с прочей чепухой. Сейчас было такое настроение, когда не можешь найти себе интересное, а лучше даже полезное занятие, и остаётся лишь смотреть в запылившееся окно. И чем дольше Осаму в него смотрел, тем сильнее вся эта атмосфера угнетала. Сейчас бы сидеть дома с чашечкой горячего чая или же гулять по вечернему городу в поисках неприятностей, чего обычно тот успешно добивался, но никак не торчать тут, один, без малейшего намёка на интересного собеседника.       Дазай мог бы стоять так до потери сознания, наблюдая за первыми звёздами, до тех пор, пока от усталости не станут подкашиваться ноги. И он стоял. Смотрел. Любовался. Грустил. Уставал, стремительно, до боли в боку. Кажется, ещё немного, и руки не смогут крепко сжимать деревянные костыли, что Осаму так настырно требовал привезти из его квартирки, и тот упадёт прямиком на грязный пол больничной уборной. Может, швы разойдутся, а может и нет. Вдруг получит новую травму, что были ему как бальзам на душу? Неплохо, очень даже. Перспективно. Вот только стоило рукам затрястись, вырывая детектива из размышлений и отправляя в полёт, как чьи-то небольшие, но крепкие руки успешно подхватили инвалида со спины, возвращая в вертикальное положение и вынуждая что есть сил хвататься за подоконник, дабы не повторить подобную опасность.       — Тебя нельзя оставлять одного, Дазай, — горячее дыхание опаляло ушко молодого эспера, вынуждая вздрогнуть от неловкости. — Стоило отлучиться на пару дней в другую префектуру, как ты уже нашёл чем себя занять без меня. Как нехорошо с твоей стороны.       — Я всегда найду себе занятие по душе. И недомерки вроде тебя в него не входят, прости, — Осаму говорил уверенно, со своей обычной язвительностью и ядом в словах, и даже тот факт, что сквозь противную больничную пижаму с невероятно жутким вырезом на всю спину к его голому заду всё теснее прижимался напарник, не дал тому размякнуть.       — Очень интересно слушать твой противный голос, несущий такую околесицу, что блевать тянет, — тот нагнулся ближе к уху детектива, с силой прикусив мочку. — Прекрати лгать, ты ведь спишь и видишь, как трахаешь меня во всевозможных позах, вырываешь из меня стоны и мольбы о большем. Да, Даза-ай?       От сильного напора мафиози, вжимающего его израненное тело в подоконник, Осаму прижмурился и прикусил щеку, стараясь не издать ни единого звука, хоть и хотелось подать знак, что тому невыносимо больно, что свежие раны так быстро не проходят. Хотя кого он обманывает? Будто бы Чуя не знает о подобных, по его мнению, мелочах. Хах, кто же решится жалеть дурачка Осаму, заботиться и беречь? Вряд ли найдутся такие идиоты. По крайней мере Накахара себя таковым не считал.       — Что, таким шлюхам, как ты, сложно найти оправдание? Скажи… Снаружи ты трахал эту сестричку, но внутри… Внутри ты был со мной. Верно? Я всё правильно говорю?       Снова молчание. Дазай просто молчит, предпочитая игнорировать настырного коротышку, что так предусмотрительно помогал тому держаться на своих двоих. Да, пусть рыжий и не вышел ростом, зато силы хоть отбавляй. И кто-то из завистников может подумать, что это просто Мать-Природа смилостивилась над парнем, дав хоть какое-то жизненное преимущество помимо неслабой способности, приносящей в большинстве своём лишь хаос и разрушения, но нет. Какой придурок вообще верит в подобную кармическую чушь? Пот и кровь — вот формула успеха. Титанические усилия принимал Накахара, стараясь хоть в чём-то превзойти напарника, быть полезным Мафии. Не хотелось быть важным только благодаря своей способности.       А мог бы найтись человек, которому на эту способность, ровным счётом, было бы плевать? Вот он, нашёлся. Ложится под мафиози, проглатывая свою необъятную гордость в такие моменты, но ненадолго, и спит со всеми девушками, что только расположатся к нему, лишь бы хоть где-то считать себя главным.       — Да-а-а-зай, — свободная рука в тонкой тканевой перчатке легла на оголённую ягодицу, гладкую и упругую, спускаясь всё ниже, без плана на отступление. Вот рука перешла на внутреннюю сторону бедра, та буквально парила у самой поверхности, принося лишь лёгкую дрожь и щекотку, отчего с уст Осаму вырвался рваный вздох. — Сегодня ты такой плохой мальчик. Тебя нужно наказать.       — Сейчас с-совсем не время и…не место, — говорил с паузами, буквально дрожа: тут тебе и боль от задетой раны после операции, и холод шершавых перчаток, контрастирующий с горячей кожей. Хотелось врезать коротышке и свалить обратно в палату, вот только сейчас он совсем не в том положении, и даже преимущество в росте никак не спасало. Да и чем оно сейчас могло бы помочь?       — Я сам решу, когда должно случиться твоё наказание, — чуть понизил голос, стараясь сделать его грубее, затем снова столь сладко шепнул на ушко. — Сейчас самое время. Чтобы не думал повторять своих ошибок.       Небольшая рука с тонкими пальчиками всё же убралась с чужого бедра, но лишь для того, чтобы быстро переместиться ко рту «жертвы». Те слабо прошлись по плотно сжатым губам, намекая на последующие действия.       — Прямо… Так?       — Ты ждал чего-то другого? Быстрее.       Обтянутый тонкой материей пальчик проскользнул внутрь чуть приоткрытого рта, стал слабо надавливать на шероховатый язык, губы лишь плотнее обхватили палец, и вот Дазай уже активно смачивает перчатку слюной, пытаясь сделать её как можно влажнее, ведь тот понимал, что сейчас это как никогда важно для него самого.       В подобные моменты Накахара проклинал свой рост особенно усердно: Осаму наверняка так соблазнительно проводит язычком по кончикам пальцев, и маленький рост не даёт мафиози даже толком заглянуть через острое плечо отощавшего за время пребывания тут парня, чтобы лицезреть сию картину. Зато он мог чувствовать. Ощущать горячий рот детектива сквозь ткань столь родных перчаток, ласкающий уже несколько пальцев язычок, прилипающий к руке кусок чёрной, как ночное небо, ткани, защищавшей нежную кожу под ней от внешних угроз. Иногда Чуя сам не понимал, к чему такая чрезмерная забота о собственных конечностях. Наверное, так было всегда. Ничего, это не так сильно мешает. Вернее вообще не даёт для этого причин. Руки… Столь защищённые и идеальные, что Накахара до сих пор брезгует снимать перчатки перед напарником, пусть даже и бывшим. Сейчас он точно не собирается рушить собственные принципы.       Пожалуй, мафиози слегка переборщил, вталкивая пальцы глубже, но Осаму так послушно вбирал их в свой рот, даже не смел укусить или сделать что-либо, что могло не понравиться Чуе. Сейчас Дазай в его власти, как и каждый раз, когда тот решается лечь под партнёра. В такие моменты рыжий чувствует себя Богом, которому поклоняется его единственный приспешник. И это не могло не льстить, не греть маленькое, пропитанное дымом сигарет и выпивкой сердечко.       Тяжёлые вздохи и пылающие щеки — всё, с чем Накахара оставил своего зверька, убирая пальцы из горячего рта Дазая. На лице растянулась улыбка: он снова почувствовал то превосходство над бывшим напарником, что окутывает его лишь в моменты близости со столь желанным, но в то же время отвратительным созданием. Пусть в этой голове нередко мелькает желание расколоть эту чрезмерно крепкую черепушку о ближайшую стену, но всё же пока он не позволил себе подобного действия. Пусть лучше остаётся его подстилкой хотя бы в постели.       — Ты такой самонадеянный… Специально напрашивался на хорошую трёпку? Ты ведь не просто так с ней переспал.       — М-мне… Нужно было позвонить. Не обольщайся, малыш Чуя. Я…Ах~       Рука повелителя гравитации мазнула по голому заду, палец в пропитавшейся насквозь чужой слюной перчатке скользнул в тугое колечко мышц, слабо двигаясь, но относительно свободно: Осаму нельзя назвать девственником в подобных делах, Накахара лично поправил это дело ещё не в столь далёкие времена самого молодого исполнителя Портовой Мафии в истории.       — Сними эту ч-чёртову перчатку… — тот буквально выдавливал из себя слова, цепляясь за подоконник всё сильнее, словно за спасательную шлюпку в открытом море.       Ткань чёрных перчаток противно тёрлась о нежную кожу, заставляя детектива жмуриться от неприятных ощущений, Накахара лишь горячо дышал тому в шею, заставляя покрыться мурашками, пробегающими по всему телу.       — Не забывай про свою вину, чёртов суицидник. Я не стану спускать это с рук так просто.       Два пальца набирали скорость, раздвигая узкие стенки в стороны: от непередаваемого спектра чувств — в большинстве своём боли — ноги слабо тряслись, а веки сжимались так сильно, до разноцветных искр перед глазами. Чуя старался немного успокоить своего Осаму, влажно водил языком по шее, слабо прикусывал кожу, стягивая бинты, что скрывали под собой следы их ранних совместных похождений. Вот следы от зубов в нескольких местах, навсегда запечатлённые на живом полотне; ниже, ближе к ключицам, ожоги, оставленные тлеющей сигаретой, когда Дазай ждал Накахару в постели, но был категорически против курения в кровати, и тот послушно подставлял своё тело вместо пепельницы; наконец, злосчастные ссадины от порезов ближе к груди. Как бы Накахара не старался отговорить Дазая от подобных идей, тот всё равно продолжал оставлять следы на собственным теле, и рыжего это, несомненно, выводило из себя. В подобные моменты внутри просыпался лютый собственник, что не желал делить «храм души», если так вообще можно сказать в отношении Осаму, своего партнёра. Даже с ним самим.       Сил держаться было всё меньше; Дазай боялся, что в любой момент может напросто упасть, но внутри была надежда, что мафиози поймает, не даст так просто завалиться в таком состоянии, что встать самому уже будет нелегко.       Три пальца вышли из слабо растянутого колечка мышц — Накахара посчитал этого достаточным, — и Осаму даже почувствовал небольшое облегчение, однако то быстро улетучилось под звук расстёгивающейся молнии.       — Ч-Чуя, может…потом? Мне торчать тут ещё несколько недель, после… После делай, что хочешь.       Детектив нервно сглотнул от повисшего молчания, что так скоро прервалось шуршанием, а позже звуком трескающейся упаковки.       — Упрямый коротышка… Войди в моё положение! — голос стал более нервным, внутренняя паника окутывала парня. Неудачный день, чтобы тебя поимели в грязном туалете местного госпиталя, когда швы на левом подреберье готовы разойтись в любой момент.       — Я войду, Дазай. Непременно. Вот только… — латекс с силой обтянул стоящий член мафиози, тот стал расправлять розоватый презерватив по всему стволу, — немного не туда, куда бы ты хотел, мой дорогой предатель.       Почувствовав контраст горячей кожи с прохладной поверхностью резинки, Осаму слабо вздрогнул в ожидании своей участи. Сейчас самым страшным было то, что рыжий частенько злоупотреблял своим положением и слетал с катушек, не раз порвав бывшего напарника в порыве страсти. Пожалуй, это было главной опасностью для детектива.       Тот снова хотел что-то возразить, вот только Дазаю не дали сказать и слова, врываясь в такое слабое тело разом и на всю длину. Рот раскрылся в немом крике, благо в подобных моментах Дазай научился держать себя в руках. Раскрывать себя на весь офис Мафии не было желания, и приходилось героически терпеть боль. Осаму так часто ложился под напарника, что, как казалось ему самому, должен был привыкнуть к подобному. Вот только каждый раз было так же больно и страшно.       Ноги стали подкашиваться, Накахара же быстро сообразил, что держаться партнёру всё труднее. Руки в матерчатых перчатках подхватили худые ноги под ягодицами, фиксируя и не давая упасть.       Толчок. Ещё толчок. С каждым разом более грубый и глубокий. Чуя давился собственными ощущениями: горячие стенки ануса сдавливали пульсирующую плоть, дышать становилось всё тяжелее. Казалось бы, Осаму сжимал мафиози в себе всё сильнее от напряжения, и рыжий припал к израненной шее, целуя шрамы, жадно вылизывая и оставляя влажные дорожки на шее.       — Расслабься, ублюдок. Хочешь, чтобы я остановился? — выдыхал на ухо Дазая, прикусывая мочку, под резкие кивки толкался сильнее. — Ты знаешь, что должен сказать.       — Я-я не… Нет, — противился всем своим нутром желаниям рыжего. Он понимал, что легче извиниться, даже молить о прощении, вот только это идёт вразрез с его гордостью, которую он не собирался так сильно опускать. Он не считает себя виноватым, ни разу. И плевать, что думает Накахара. Так было нужно. Так было легко.       — Я никуда не спешу и буду терзать столько. — толчок. — Сколько. — невероятная боль. — Захочу.       Дазай задыхался от острых ощущений, хотел прекратить это, вернуться в свою палату и просто уснуть. Желательно навсегда. Ногти царапали шершавый подоконник, цепляясь крепче. И он бы стойко держался, пока чужие руки жадно стискивают его зад, член вдалбливается на всю длину, вот только стоило мафиози слегка сменить угол, и детектив уже протяжно стонет, сводя звук на нет. Но и мгновения хватило, чтобы насладится вскриком бывшего напарника, такого желанного и развязного. Хотелось довести эту сволочь до изнеможения, как обычно и делал рыжий. Пожалуй, он скучал по таким спонтанным актам, как сейчас. И плевать, что не прошло и нескольких месяцев с последнего раза — для Накахары это немалый срок.       — Чуя, п-про…шу, — часто прерывался на глубокие вдохи. — Н-не останавливайся.       — Что, прости? Я не расслышал, — чуть замедлился, наклонившись ближе к Осаму, целуя изгиб шеи. — Ты хотел извиниться? Сейчас я готов слушать.       — П-про… Про…должай…       — Что-то не то… Давай, я жду, — рука легла на член детектива, невесомо проводя пальцами по всей длине. — Ну?       От совсем обесстыдивших действий мафиози Дазай томно простонал. Если бы Накахара мог видеть пунцовое лицо Осаму и слезинки в уголках глаз, то непременно залюбовался, забыв обо всём. Но Чуя лишь дышал тому в шею, прикусывая кожу и пальцами оглаживая набухшую головку. Когда жёсткая ткань перчаток стала массировать уретру, из горла вылетело подобие на стон, ставший неким знаком для рыжего.       — П-прошу, Чуя. Прости. Прости. Прости, Ч-Чуя.       Вот они! Слова, что так долго добивался Накахара, дабы потешить своё самолюбие и проучить негодника, посмевшего променять его на потаскушку из госпиталя.       Чуя с новой силой стал входить в ослабшее тело, наслаждаясь его податливостью и отдачей. С каждым новым толчком он буквально выбивал из Дазая извинения, и тот послушно их шептал, без остановки, жмурясь от полученного впервые за вечер удовольствия и насаживаясь сильнее, Чуя же старался входить всё глубже, задевая простату, всё усерднее толкаясь в парня. Смазанный презерватив так хорошо скользил в слабо растянутом колечке мышц, и это непременно облегчало боль, которой могло быть в разы больше.       — П-прости, я…сейчас… — шептал себе под нос детектив, дёргая бёдрами навстречу движениям Чуи, неслабо дрожа всем телом, — Прости…       Хватило нескольких сильных толчков и скользящих по члену движений, чтобы Дазай кончил в руку мафиози, на выдохе простонав извинения. Накахара кончил тому вслед, прикусив чужое плечо до крови с неким рыком — очередной след совместного времяпровождения, что никогда не сойдёт с тела Осаму, будет неким напоминанием о том, чего делать нельзя. Дазай ведь не хочет вечно извиняться, наступая на горло своей гордости.       Времени расслабиться у рыжего не было, в связи с чем пришлось быстро придти в себя. Тот медленно вышел из обмякшего тела, стягивая латексную резинку и закидывая куда-то в угол комнаты. Туда же полетели любимые перчатки, перепачканные в чужой сперме, пропитавшиеся слюной детектива. Плевать, сейчас точно не до приличий.       Ширинка всё никак не хотела поддаваться цепким пальцам мафиози, Осаму же не мог очухаться от недавнего оргазма и приступа боли, что случился из-за чрезмерно резких движений. Казалось бы, швы вот-вот разойдутся, но пока тот ничего подобного не чувствовал, продолжая слабо цепляться за пластиковый подоконник, чтобы совсем не сползти на пол. Благо Накахара подпирал сзади собой. От болевого шока сознание стало улетучиваться, оно граничило с реальностью и сном. Он бы продолжал так держаться сколько мог, но силы покинули Дазая слишком быстро, и парень стал сползать вниз.       — Тц, придурок. Только и знает, что спать, скидывая проблемы на других.       Чуе хватило ума медленно перевернуть бессознательное тело на спину, подхватывая того под коленями, обвивая руки вокруг широкой груди, и взять того на руки, благо физическая подготовка позволяла поднимать над головой здоровяков покрупнее. Сейчас он смотрелся спокойно, устало и даже… Мило. Рыжий убрал слипшиеся от пота пряди с всё ещё горящего лица — румянец и не думал сходить так быстро — и направился прямиком в палату, аккуратно придерживая голову на плече.       Как удачно, что Мафия держала центральную больницу под своим покровительством. Большинство работников знали многих важных шишек, таких как Накахара, в лицо и не смели мешать тем в чём-либо, закрывая на это глаза. Даже сейчас рыжий смело шёл по коридору с бессознательным пациентом на руках, и ни у кого не смело возникать лишних вопросов.       Ближе к палате Дазай начал ёрзать на руках, часто шепча под нос тихое «прости». Чуя лишь мягко поцеловал того в лоб, впервые за вечер улыбаясь.       — Ты не заслужишь прощения так просто, Дазай. Не забывай об этом.