the maniac

Юнги быстро перебирает пальцами по черно-белым клавишам фортепиано. Его глаза закрыты, а губы сжаты. Его корпус то наклоняется вперед, когда он особенно сильно нажимает на клавиши, то, наоборот, откланяется назад. В голове Юнги то и дело возникают образы Чонгука. Смеющегося Чонгука, плачущего Чонгука и Чонгука, держащего нож в своей крепкой руке. По спине проходят мурашки, когда парень чувствует дуновение ветра из открытого окна. Мин погрузился в музыку и свои мысли настолько, что не услышал, как в комнату вошли. Тихие шаги выдает лишь слабый скрип полов, но Юнги плевать. Он хмурит брови и до крови закусывает губу. Ему больно, но не так, как душевно. Парень чувствует мягкое прикосновение мозолистых рук у себя на плечах и ошибается одной клавишей, фальшивя. — Красиво играешь, — шепчут Юнги в ухо, и он нажимает на белую клавишу сильнее, чем надо было. Пальцы начинают болеть, но Мин старается не обращать на это внимание. Израненные костяшки подают сигналы, что пора бы отдохнуть, однако Юнги продолжает. Когда ворот белой рубашки отодвигают, Юнги напрягается, а когда чувствует ледяное прикосновение чего-то острого к плечу, по щеке катится соленая слеза. Рубашка мигом окрашивается в темный красный цвет, а плечо начинает неимоверно жечь. Юнги промахивается ногой по педали, из-за чего в очередной раз фальшивит. Мин ощущает легкие касания губ на своей шее, которые позже меняют свое положение на плечи. Сначала его целуют рядом с порезом, а после шершавый язык проводит по нему самому, слизывая соленую кровь. Юнги начинает трясти. Ему очень больно, но он продолжает играть. Он касается клавиш до тех пор, пока его грубо не хватают за талию и не оттаскивают к стоящей недалеко кровати. Музыка быстро улетает из комнаты через открытое окно, оставляя Юнги одного. — Пожалуйста, Чонгук, не надо, — шепчет Мин, руками пытаясь оттолкнуть парня, нависшего над ним. Только его младший не слышит. Он резко хватает чужую рубашку и тянет в разные стороны. Маленькие пуговицы разлетаются, открывая взор на грудь, усыпанную порезами и синяками. Некоторые совсем еще свежие, только покрывшиеся корочкой, а некоторые стали шрамами, оставляющими память о случившимся на всю жизнь. Горячие ладони медленно проводят по впалому животу, задерживаясь на пупке и обводя его пальцем пару раз. Юнги начинает плакать навзрыд. За то время, что Чонгук держит его при себе, это стало привычно. Мин проклинает тех, кто считает боль чем-то приятным, потому что боль — это самое ужасное, что может чувствовать человек, и мазохизм отнюдь не нормально. Испытав на себе, Юнги клянется, что, если выживет, посвятит себя благотворительности и защите тех, кому ее не хватает. Как ему сейчас. Чувствуя, как Чонгук начинает стягивать с него черные штаны, Юнги брыкается. Он пинается и машет руками, ударяя Чона по лицу и ногам. Он пытается кричать, только голос исчез, поэтому Юнги лишь тихо шепчет, глотая слезы. Вдруг прикосновения заканчиваются. Осторожно открывая глаза, Юнги видит Чонгука, осевшего на пол. Он слышит всхлипы и видит, как, спустя пару минут, парень резко поднимается. У Чонгука глаза красные, а под ними темные синяки. Губы покусаны до крови, а взгляд не задерживается на чем-то одном. — Я люблю тебя! — кричит Чон. Он бьет руками по кровати, сминая покрывало. Юнги боязливо прижимает ноги к себе, опасаясь ударов по ним. Чонгук это чувствует и придвигается ближе, широко раскрыв глаза и не отрываясь смотря в глаза напротив, что полны страха. — Ты меня ненавидишь, ты меня боишься, ты хочешь сбежать отсюда к чертовой матери! Но я тебя не пущу, я тебя заставлю жить рядом со мной, — сквозь зубы произносит Чонгук, хватает Юнги за талию, притягивая к себе, и целует. Он остервенело кусает и так кровоточащие губы, пробует просунуть шершавый язык, а когда ему это удается, то вылизывает парня будто изнутри. Юнги кажется, что язык дотягивается ему до глотки. Слюна тонкой ниточкой соединяет подбородки двух парней, делая поцелуй еще более грязным, чем ощущает сейчас Мин. Их языки сплетаются и Чонгук пытается втянуть чужой в себя, обхватив плотным кольцом из губ. Юнги понимает, что не все поцелуи приятные. Нет, он никогда не был каким-то сумасшедшим романтиком, но все же считал поцелуи чем-то искренним и по-настоящему желанным. Но теперь ему становится противно, противно от самого себя. И парень думает, что вряд ли когда-нибудь ему удастся стереть с себя это чувство отвращения и боли.

***

— Юнги, пойдем спать, — говорит Чонгук, притягивая к себе парня, и утыкается тому в шею, слегка кусая. — Хорошо, Чонгук, давай поспим, — соглашается Юнги и чуть улыбается, прижимаясь ближе. — Наконец-то ты понял, что лучше смириться и просто полюбить меня. Ведь это так просто! Правда, Юнги? — Да, я люблю тебя.

***

Юнги держит нож крепко. Его рука практически не дрожит. Он сглатывает слюну и прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Все просто. Просто сделай это. Это легко. И Юнги делает. Юнги бежит. Бежит так быстро, как может. Он не оглядывается назад, боясь увидеть то самое лицо. Он боится, что его догонят, не смотря на израненные ноги, догонят. Он боится, что под покровом ночи его проткнут десятками ножей. Однако бежит. Он хватает тонкую цепочку на шее и сильно тянет вниз. Маленькая застежка ломается и разлетается в разные стороны от шеи. Мин отбрасывает от себя ненавистный кулон куда-то на черную землю. Ненавижу. Кто придумал, что можно полюбить тех, кто причинил тебе боль? Юнги искренне не понимает и утирает кулаком слезу с щеки. Жаль ли ему Чонгука? Нет, определенно не жаль. Он желает ему смерти, самой мучительной из тех, какая только может быть. Только Юнги бежит. Бежит так, что на ногах появляются мозоли. Ведь невозможно полюбить маньяка. Как ни старайся, невозможно.