Неудобный гость

Эпилог. Студеный февральский день накинул на плечи Петербурга изрешеченный утренним солнцем брезент. Николай сощурился от прямого светового луча, сходя с подножки поезда на заснеженный перрон. Вышло неуклюже: левая нога ныла и плохо его слушалась. Пшеницын поймал на себе сочувствующий взгляд старухи и потупился: знали бы они, как невыносимо ему это бесхитростное, чистосердечное сострадание и как даже порою вредно! Утренний морозец приложился озимым румянцем к бледному лицу офицера, на время оживив застывшие в прискорбии черты. Да, он много скорбел последние месяцы и, казалось, траурное шествие внутри уже никогда не уступит дорогу светлому, не замаранному гуталином горечи чувству. Скольким смертям он был свидетелем, скольким — причиною! Не действительной причиною, но косвенной: Николай убивал не саблей и не ружьем, но гениальными стратегиями своего ума! Только не все ли равно? Убийца есть убийца. Коля вступил в ряды армии в декабре месяце, когда русское командование, после долгожданного падения Плевны, взяло курс на Балканы. Это был переломный момент; первая, многообещающая победа. Следовало немедленно переходить в наступление, вожжи войны оказались в руках праведного освободителя, и Александр II не желал терять ни минуты. Пшеницын же, волею судьбы попавший в отряд под командованием Карцова, впервые тогда познакомился с настоящим солдатом — преимуществом духа над телом. Обмороженные, искалеченные, больные, эти люди преодолевали все. Зима, закованный в лед Балканский хребет, вспарывающий заношенные шинели ветер, орудия на лямках, что врезались в кожу рук, плеч и спин инородной пыткой. Лошади оступались и сбрасывали наездников с повозками в зачарованно черную пустоту. Хруст снега под ногами мешался с хрустом раздробленных позвоночников. По крайней мере, Николаю казалось, что за воем сорвавшегося в бездну вояки он непременно слышит после этот тончайший предсмертный хруст, отчего-то похожий на хруп крекеров с десертного блюдца Таисии Иосифовны. И снова жар опрокидывал молодого офицера в бурлящую преисподнею воспоминаний. Комната пульсирует красным. Одежды подтапливают мятыми лужами дорогой ковер. Его руки властвуют. Ее бедра подчиняются. Стены падают от скорого вздоха, ведь домик-то карточный. Пшеницын делает неосторожный шаг и сам чуть не сводит короткого знакомства с бесконечностью раскормленного плачами пространства. Юноше отчетливо вспоминается ночь на Кантемировском мосту. Как же он заблуждался, полагая, что у страдания есть разумный предел. В первом же своем бою в тылу турецкого редута Пшеницын сделался калекою и сразу после воющего, стонущего и гноящегося госпиталя был переведен в штаб. С того сражения он помнил немногое: молодого турка, занесшего над ним саблю, и свое позволение на этот обещающий облегчить все боли разом замах. Умереть не вышло, но вышло простить. Простить все увиденное и узнанное им за последние месяцы. Простить себе и всякому прочему. Красная комната, черная бездна. Все осталось там, за взмахом сабли, за проведенной ею по воздуху чертой. Пути обратно не существовало. Теперь чудом избежавшая ампутации нога молодого человека всюду волочилась за ним, что бесполезная палка, вследствие чего и походка офицера нарушилась самым неблаговидным образом. Чтобы хоть немного сгладить кричащую хромоту, Коля приучил себя к трости, и нынче постукивал ею по перрону, едва ли сознавая ужасающую бессрочность присутствия этого глухого стука в своей жизни. Юноша был собою по-прежнему хорош, как не теряет в одночасье красоты лилия с изломанным стеблем. Не сейчас, не сразу. Должно пройти время, чтобы бутон потускнел и осыпался, глася о свершившемся над ним надругательстве, а пока что лилия будет благоухать, ничем не выдавая необратимости внутренних процессов. То же самое происходит и с молодым лицом. Парное молоко кожи, озерность зорких голубых глаз, рожью высеянные брови, плодовитая мякоть губ, лен кучерявых, заново отросших после вшей волос. Как оно правильно устроено, как свежо! И, боже, как угадываема в нем обреченная природа очарования, загубленного выстраданными ужасами войны. Пшеницын остановился на минуту под воксальными часами: в ноге от долгого сидения стреляло так, что начинало мутиться в глазах. Людей вокруг одолевала спешка, множество мелких, докучливых делишек. Коля следил за похожими на метель приезжими, бестолково и беспорядочно заметающими перрон своей суетой. Он разучился суетится. Стоял себе особняком, прислушиваясь к жалобам ноги, как тут до беззакония знакомый смех настиг его ударом в грудь. Разве можно вот так запросто и вдруг было случиться такой встрече?! Пшеницын пригляделся получше. Наташенька стояла в подбитой мехом кацавейке подле господина, что предъявлял сейчас билет проводнику, и то и дело потирала замерзшие, хоть и в перчатках, руки. С последней их встречи она сделалась женщиной, и никак иначе нельзя было описать эту перемену. Безвозвратно ушла из нее девичья прыть, она будто приземлилась наконец, почувствовала под ногами твердый грунт и, изменив летучим своим порывам, сдалась в вечный плен силы притяжения. «Сняла крылья, и я снял, теперь станем ползать», — зачем-то подумал про себя Николай. Ему хотелось еще понаблюдать за ней со стороны, но Наташенька уже заметила давнишнего друга и, любовно простившись с отъезжающим, направилась в его сторону. — Со мной случилось маленькое несчастье — я вышла замуж, — минуя приветствия, сказала она и безотрадно улыбнулась. — Прекрасный человек, дипломат, теперь вот по делам в Москву. — Мои поздравления, но как странно вы об этом говорите, — изумился Николай. — Пустое, не обращайте внимания, я о многом теперь странно говорю, — отмахнулась Наташенька и поспешила предупредить. — Только прошу, не ляпните ничего о том, как я переменилась с последнего нашего дня, это так ненужно между нами, ведь и вы теперь только тень себя прошлого. — Признаюсь, думал заметить вам… впрочем, вы правы, — чуть поколебавшись, согласился собеседник. — Я до последнего не ведала о вашей судьбе, но отчего-то была спокойна за вас. А теперь вот воочию увидела и будто так все и знала. Вы мне простите мое не удивление, оно от невозможности другого исхода, а не от бессердечия. — Что вы? Какое вам бессердечие?! А то, что я живой отовсюду вышел, так это скорее мне в наказание будет. Такую тяжесть за собой приволок и никак не сбросить. Ведь я чего только не видел и все страшное… ну, не будем о том. Расскажите лучше про себя. Я вот что заметил: случись эта встреча год тому назад, мы бы кинулись друг другу на шею и рассмеялись бы, право, как дети. А теперь стоим, деревянные, словно между нами вот тут, по этому самому снегу черта лежит и нам за нее нельзя. Только ведь нет никакой черты. — Так уж и нет? — вдруг вспыхнула Наташенька, и давнишняя, незажившая обида отчетливо выказалась на ее лице. — То, что вы во мне никогда не замечали женщины, вовсе не означает, что я не являюсь таковой. А замужней женщине пристало соблюдать приличия, особенно в отношении прочих мужчин, особенно на людях. Пшеницын принял эти слова и тут же осунулся. Какая-то хроническая печаль заныла под руинами грудной клетки. «Не отлюбила, нет, не отлюбила. Потому и замуж пошла». — Извините, Наташа, я не привык еще думать о вас, как о чьей-то жене. Простите мне эту оплошность. И другое простите… если сможете… — добавил Николай, с тягостной исповедью в глазах глядя на подругу юношества. — Ну, довольно о старом, — сдалась Наташенька и незаметно сморгнула слезы. — Вы только прибыли еще? Ничего не знаете из последних новостей? — Совершенно ничего, — подтвердил Пшеницын. — Я и теперь не думал сюда, да вызывали за медалью. Мне она ни к чему разумеется, только напоминать лишний раз станет, а мне бы лучше забыть… все забыть… А иду теперь, потому что пришло в голову стариков потешить, у них другой радости нет, пускай медалькой этой усладятся. Больше мне в Петербурге незачем. Завтрашним поездом снова в путь, уже в последний раз, меня родина ждет. — Значит, нужно так было, чтобы мы встретились. Вам о многом полезно будет узнать. Я вам все расскажу, но приготовьтесь к потрясениям. Видите этот черный креп? — Николай только сейчас опознал недобрый вестник на шляпке молодой женщины. Юноша так устал видеть смерть, что нынче, сам того не замечая, сумел обойти взглядом этот траурный атрибут. — Мишель? — перемогая внезапно наступившую сухость во рту, еле выговорил Коля. — Первого числа прошлого месяца, следом за нею, — подтвердила Наташа. Так, в холодных объятиях февраля, на воксале, под круглым циферблатом часов Николай узнал о погибшей от руки пьяного моряка Карагез и скорой кончине лучшего друга, что сразу после слег с сильнейшим приступом чахотки и больше уже не оправился. — Ему жизнь в одно мгновение опостылела, — повествовала Наташенька, — он за нею хотел, туда, в преисподнюю. Преумножал болезнь как мог. Я одна за ним ухаживала: Лиза двумя днями ранее ушла медсестрой на фронт, не вынесла сидеть дома при тех страхах, что мы каждый день узнавали из Плевны. Брат на моих руках умер, и с последним вздохом его лицо разгладилось от мук, умиротворилось, все в нем пришло к согласию. Он ее внеземную обрел, а с нею и мир, и покой, и все, чего так не доставало ему при жизни. Я за него спокойна теперь более, чем за нас с вами. Скажете, тоже странно говорю? — Нет, — отозвался Николай, — это очень еще может быть правдой. Мне непременно следует к нему на могилу. Мы так холодно простились, я о том буду сожалеть, пока хватит памяти. — Не стоит, он все простил и вам, и ему, — Наташенька скоро опустила взгляд, словно обронила что-то постыдное. Все в ней боролось и никак не могло войти в равновесие. Позор того предрассветного часа ни за что не хотел оставить ее сердце в покое. Она переживала минуту жуткого откровения вновь и вновь и отчего-то винила во всем себя. — Так они с Сережей примирились! Слава Богу! — выдохнул Николай и только подивился тому, как просто сошло это имя с его языка. Ни радости, ни горечи, ни сопротивления. Одна резигнация, да и только. Казалось, все это случилось с ним одну войну назад, и Пшеницын подразумевал не войну с турками, но с врагом куда непримиримее и страшнее — с собой. — Нет, — сожалеюще покачала головою Наташа, — но Мишель оставил ему записку. Там было из «Бесов», вот это: «Не желаю вам много счастья — наскучит; не желаю и беды; а вслед за народною философией повторю просто: „Живите больше“ и постарайтесь как-нибудь не очень скучать». Помните вы такое? Ведь мы вместе читали. Я теперь наизусть знаю, да и можно ли не знать подобным образом единственную предсмертную записку брата? — Соболезную, — только и смог Пшеницын. Глаза его увлажнились, но слез не последовало: юноша к тому утратил уже всякую способность. — Вам и про него есть, что узнать, — с какой-то запинкой и даже нерешительностью проговорила Наташа. — Желаете? — Вы теперь все равно расскажете, раз начали, — отозвался Николай, — пускай я о том и не просил. Впрочем, уже не сложится иначе. Вскрывайте все. — Только вы уехали, — начала собеседница, — как у Ставровских приключился грандиознейший скандал, и с тех пор все уже не так, как вы знали. Скандал действительно вышел грандиозный, тут младшая Руже ничуть не преувеличила. Ставровский с началом войны вошел в какую-то странную для домашних одичалость. По большей части генеральский племянник не покидал своих спален и с утра до позднего вечера нагружал себя всевозможными крепкими настойками. Случались, правда, гости, — заядлые гашишисты — с которыми граф, потеряв всякий счет времени, просиживал безвылазно в четырех стенах с неделю, а то и две, отказываясь от еды и уже совершенно за собой не следя. В конце концов дошло до того, что тетушкины посетительницы — впечатлительные престарелые дамы — застали Сергея Георгиевича в гостиной, сидящего в небрежно накинутом на голое тело неглиже и тушащего пахитоску о шелковую обивку дивана с видом самым отстраненным и даже как будто «не в себе». Этого все сносившая Таисия Иосифовна оставить уже не могла. Начались обычные домашние истории с карамболями, но очень уж на этот раз шумными. В пылу одной из таких ссор, будучи еще под действием наркотика, Ставровский в какой-то фантастической, невообразимой манере раскрыл перед генерал-майором тайное тетушкино материнство. Петра Федоровича тут же хватил удар, а едва придя в себя, глава семейства на чем свет стоит проклял и супругу свою, и племянника. Началась какая-то новая вакханалия: Ставровский продолжал все в том же духе, так что и не трезвел вовсе; Таисия Иосифовна впадала в страшные истерические припадки, но утешать ее было уже некому; Петр Федорович со своей стороны силился понять весь гротеск свершившейся трагедии и своего низкого в ней положения, отчего целыми днями сидел замкнуто в своем кабинете. Компрометирующее известие между тем очень скоро просочилось в свет: какая служанка или сам Сергей Георгиевич, теперь уже не узнать. Началось волнение, кипами стали приходить письма, самые же нетерпеливые лично являлись на порог дома. Всем отказывали. Наконец, графиня не выдержала таких злокачественных перемен в своей жизни и отравилась насмерть. Племянник сумасшествовал над тетушкой последующие несколько суток, не давая тела докторам, а все качая закостеневший и смердящий труп в своих объятиях, пеленаясь в рыжих волосах, посасывая холодные губы. Когда дошло до абсурда, против воли любовника (об этом уже говорили в открытую) стали действовать силою. Тело забрали, а Ставровский больше уже не стеснялся слез и, кажется, оплакивал все свое, начиная даже с детства. На Петра Федоровича со скоропостижною кончиною некогда обожаемой супруги нашло новое, но уже последнее просветление: он выказал страстную жажду взяться за воспитание приблудного дитя и вообразил зачем-то, будто это все ему исправит. Однако на почве того же самого потрясения очнулся от трехмесячного забытья и Серж — и уж чего никто не ждал — вступился за свои отцовские права. Ставровскому, как сейчас, вспомнились слова уже покойного друга его Мишеля: «Серж, да что же это! Ведь нельзя упустить такой минуты, как же ты сам не видишь! Вы еще такими сделаетесь друзьями, так слюбитесь, так друг другу по сердцу придетесь! Ведь кровь, родная кровь! Скажи, что у тебя роднее него есть и что будет?» И ведь правда оказалось, что не осталось у графа никого, кроме сына. Женщина, прилучившая и воспитавшая его, найдена нынче мертвой в своей постели; единственный друг (с которым так и не наладил он мира, чего себе никогда теперь не простит) уже заколочен в гроб и отправлен на кладбище; Николай же рискует навсегда остаться безымянным бойцом, забытым на полях сражения. При всем при этом Ставровский не мог нынче перестать бредить этим мальчишкой. Единственно отцовство и имело теперь смысл в его опорожненной потерями близких жизни. Петр Федорович, поняв в конечном счете, что не отстоит ребенка, бросил петербуржский дом и уехал в имение покойного брата жить по подобию последнего затворником, к тому же генерал-майор предчувствовал в себе скорое помешательство. Ставровский же отправился на Кавказ, где, по всей видимости, и осел, потому как больше о нем не слышали. — Семейство совершенно распалось, — закончила Наталия. — Нет больше ни уважаемого генерал-майора, ни блистательной Таисии Иосифовны. Дом их стоит, что могильный склеп, да так оно и есть, а балом нынче правит подруга Ставровской — княжна N и собирает вечера ничуть не хуже, я вам скажу. К тому же у княжны на добрых началах живет очень одаренный скрипач. Ну тот, сделавший себе триумф у графа на дне рождения, помните? Он теперь что-то вроде нового Сергея Георгиевича, то есть на правах общественного любимца. Из взошедших звезд, пожалуй, отмечу еще Лаврентия Феодосиевича, вам он должен быть знаком. Так вот, выпустил нынче собственный журнал, там что-то много о политике, только в литературной форме. Вы меня извините, я не сильна в этом, но знающие люди отзываются благосклонно. Еще Петр Васильевич, начинал при вас, может быть слышали краем уха. Нервный доктор, лечит словом, очень, между прочим, становится популярен у нас и даже имеет последователей. Ну, а об остальном вам знать лишнее, раз вы решили на родину. Впрочем, оно и лучше: вы светским никогда не были и не стремились. Благослови вас Бог, Николай Игнатьевич, закончились все наши муки, теперь только жить. Будет божья воля, еще свидимся, а мне теперь пора, раз вы о себе не хотите. — И правда, что не хочу, — согласился Пшеницын. — Хорошего не скажу, а на плохое времени не хватит. Мне к природе, в тишину. С людьми я уже не сживусь. — Я вам простила, теперь простила, — обернулась на прощание Наташенька и чуть улыбнулась знакомой любящей улыбкой. Кто знает, может быть, если бы не эти ее последние слова, враз облегчившие душу, Николай никогда не начал бы письма на Кавказ: «Уважаемый Сергей Георгиевич, прошлого года мне случилось быть в Петербурге по делам, визит мой составил от силы пару дней, но я успел услышать о вас много удивительных вещей…»