Основной инстинкт

Колёсики дребезжат по грунтовой дороге, но в остальном здесь тихо-тихо. Со скейтбордом освоиться легко, если раньше катался — пару раз упадешь, но потом привыкаешь, и едешь легко и быстро. Прохладный ветер обдувает лицо, шею, развевает волосы — неудобные, непривычно длинные, заставляет их забиваться в рот и в глаза, так что приходится снова руками убирать их под шапку. Можно было бы завязывать в хвост, но выглядеть это будет так по-дурацки, что и подумать страшно. Впрочем, это не раздражает. Здесь ничего не раздражает, здесь тихо, спокойно и пусто — ни одного человека вокруг, может быть, потому что сам ушёл от всех подальше — в последнее время совсем не хочется ни с кем общаться, даже непривычно, хочется оставаться как можно дольше, при любой возможности, наедине с собой, потому что место здесь такое — умиротворенное, располагающее, здесь чувствуешь, как раскалённые нервы, шипя, остывают, как будто на них плеснули ледяной водой, становишься спокойным, почти равнодушным, и это такое облегчение — впервые за столько времени вдруг ни о чём не психовать, не дергаться, просто расслабиться и выдохнуть. Одно из колёс встречает неожиданное препятствие, въезжает в ямку на дороге, скейтборд запинается, споткнувшись, сбрасывает его с себя. Кэмерон взмахивает руками, потеряв равновесие, по инерции делает пару быстрых шагов по дороге и возвращается, подбирает доску, садится прямо на обочину, вытянув усталые ноги. Хлопает себя по карманам — пачка помялась, но сигареты все целы, достаёт одну и закуривает с наслаждением, прикрыв глаза, дым с непривычки разъедает горло и сжимает лёгкие, но всё равно чертовски приятно. Всего лишь одна из вредных привычек, про которые все думают, что бросил, а на самом деле не совсем. Какое-то время он лениво наблюдает, как рассыпается и тает на небе оставленный пролетевшим самолётом длинный белый след, а потом тянется в карман, чтобы достать телефон. Соцсети - ещё одна из тех привычек. Бросить их совсем не получается, потому что как-то же надо узнавать, что происходит в мире. Во всём мире и в конкретных его частях. В штате Техас, например. Почему нет, какая разница, откуда начинать? Ноэль улыбается с фотографий и выглядит таким реальным, что Кэмерон резко втягивает носом воздух и неосознанно проводит пальцами по экрану, а потом быстро отдёргивает руку, словно обжегшись. Это превратилось в ежедневный ритуал — разглядывание этих фотографий, на которых Ноэль — живой, настоящий, как будто рядом, а не за сотни километров, в форме этой дурацкой, которая ему поразительным образом идёт (абсолютно ничем его невозможно испортить), вечно рядом с какими-то людьми — посторонними, ненужными, пялятся в камеру, растягивают лица в улыбках, трогают его, прислоняются к нему (и Кэмерон наизусть знает всё, что они испытывают — в ноздри бьёт фантомный запах, ощущение его кожи покалывает пальцы), но никому из них это не нужно, никто из них не понимает, как им повезло, они там рядом с ним, но у них не стучит гулко сердце в ушах, не сбивается дыхание, не путаются мысли. Несправедливо, что они там, а он здесь — на обочине этой пыльной серой дороги, но, с другой стороны, когда хоть что-нибудь складывалось справедливо, так, как нужно? Ноэля не было два месяца, хотя он должен был, обязан был появиться. Два месяца назад это, наверное, не представлялось таким очевидным, но этого времени вполне хватило, чтобы в очередной раз понять (или убедить себя), что с ним, конечно, мучительно, больно, выматывающе — но без него ещё хуже. Может, тогда он и смотрел на это как-то по-другому, но кто сейчас вспомнит? Сейчас ясно как день, что если он и отталкивает Ноэля сам, то только для того, чтобы тот притянул его обратно. И Ноэль это... знает же, да? Ноэль улыбается с фотографии всё той же застывшей улыбкой и у него, похоже, нет ответов ни на какие вопросы. Кэмерон с досадой убирает телефон в карман и яростно затаптывает бычок в придорожную пыль.

***

В доме почему-то неимоверно душно, и Кэмерон распахивает все окна, не обращая внимания на недовольно кутающегося в одеяло Ноэля, жадно вдыхает ворвавшийся в комнату влажный последождевой воздух.       — Этот город меня убивает, — говорит он, игнорируя скептически взлетевшую на лице Ноэля бровь, — щас бы на море.       — Поехали, — вдруг говорит Ноэль. Кэмерон удивлённо вскидывает голову.       — Ты серьёзно?       — Ну почему нет? Доберёмся за час, ну или к вечеру, если ты поведёшь, — Ноэль уворачивается от брошенной в него подушки, — да ладно, ты сам знаешь, что ужасно водишь. Кэмерон быстро прикидывает. На вечер у него были запланированы какие-то дела, но они, разумеется, теряют всякое значение перед Ноэлем, предлагающим куда-то поехать вместе. Это огромная редкость, да и вообще, неизвестно, когда в следующий раз подвернётся возможность провести с ним целый день, поэтому Кэмерон с готовностью подрывается.       — Ладно, погнали. Он сам понимает, что ведёт себя как щенок, которого взяли на прогулку, но ничего не может с собой поделать. Прыгает вокруг Ноэля, который опасливо озирается по пути к машине, торопит его и тормошит, боясь, что он передумает — "знаешь, Кэм, наверное, лучше в другой раз". В машине он включает радио, не обращая внимания на протесты Ноэля, начинает спорить с диктором, несущим какую-то чушь, громко подпевает завывающей Бейонсе. Ноэль страдальчески морщится:       — Кэм, ты понимаешь, что у меня руки на руле, мне даже нечем уши зажать. Всё это как в каком-то легкомысленном летнем фильме — они вдвоём в машине едут на море, смеясь, переругиваясь, слушая радио, и он чувствует, как его захлёстывает пьянящей искрящейся волной, потому что таких моментов практически не бывает — когда можно представить, что всё так и должно быть, что они имеют на это полное право, что за счастливые минуты не придётся потом платить, что в мире нет никого, кроме них, что дальше всё будет только лучше и лучше. Когда они выезжают из города, Ноэль расслабляется, поворачивается к нему, улыбаясь так, что просто голова кружится от того, насколько всё прекрасно, правильно, как нужно.       — Тебе когда-нибудь делали минет, когда ты за рулём? — выпаливает Кэмерон. Ноэль смеётся, закатывает глаза:       — Господи, что я должен ответить, чтобы ты отказался от этой идеи? Кэмерон пытается обидеться, но сейчас это невозможно, слишком всё хорошо, слишком яркое солнце, слишком довольный Ноэль, слишком нелепая песня по радио. Он лезет к Ноэлю, задевая рычаг коробки передач, и Ноэль смеётся, отпихивает его от себя свободной рукой.       — Кэм, перестань, это опасно, почему ты не пристёгнут вообще? Конечно, он не перестаёт, и Ноэль сдаётся, выруливает на обочину и тормозит, притягивает его к себе, бормочет в ухо что-то про идиотизм и технику безопасности, гладит по волосам, и Кэмерон льнёт к его руке, как кошка. Солнце слепит глаза, и всё исчезает, теряет значение, кроме вот этого момента — яркого, тёплого, бесконечного. Когда они добираются до побережья, уже начинает смеркаться. Где-то здесь, среди выжженных солнцем белых домов и дурацких пальм он провёл детство, и чувство ностальгии завязывается в груди сладковатым тянущим узлом, и он не может перестать болтать, то и дело тычет пальцем в окно, вспоминая знакомые места. Всё изменилось, но в то же время осталось странно знакомым — настолько, что кажется, что вот-вот из-за угла выйдет ещё молодая, двадцатисчемтолетняя мама, или он сам — пятилетний, покрытый веснушками с ног до головы. Ноэль улыбается и, кажется, сам приходит в восторг от его восторга, кривляется, взволнованно вскрикивает, пародируя героев каких-то научно-фантастических фильмов:       — О боже, кажется, возникла брешь в пространственно-временном континууме... Монахэн, ты понимаешь, что происходит? Кэмерон смеётся, тянется к нему, и Ноэль сердито шипит — да тише ты, люди вокруг, но это не имеет значения — никаких людей нет, ничего нет, только они вдвоём в этой машине и ощущение глубокой правильности происходящего. Море оказывается серым, шумным и неприветливым. Чайки жалобными всхлипами разрезают грязно-белое небо, ветер гоняет по опустевшему пляжу мусор, оставленный туристами, и даже отсюда слышно, как угрожающе скрипит в отдалении громадное чёртово колесо. Кэмерон ёжится от пронизывающего ветра, от холодных брызг, покалывающих лицо, и так же внезапно и бесконтрольно, как недавно накрывало эйфорией, вдруг накрывает тоской — пронзительной и едкой.       — Мы теперь долго не увидимся, да? Это вырывается само собой — можно было и не спрашивать, он знает, что это так, у них обоих начинаются новые проекты и их разнесёт на тысячи километров друг от друга — даже дальше, чем обычно, и всё это обсуждалось уже несколько раз, и ничего с этим не сделаешь. Но он всё равно спрашивает — и морщится от того, как жалобно звучит его голос, хотя хотелось сделать его прохладным и безразличным. Ноэль ничего не отвечает, только притягивает его к себе за плечи и целует в висок. И почему-то именно в этот момент все невысказанные, не поддающиеся выражению ощущения достигают критической точки. Казалось бы, ещё недавно в машине Ноэль был гораздо ближе, запускал руки под рубашку, шептал в ухо, прижимался всем телом, но именно сейчас, от мимолетного, точечного прикосновения, теплое, вязкое ощущение привязанности и вместе с тем какой-то унылой затягивающей безнадёжности накрывает с такой силой, что хочется закричать, забежать в это холодное, шипящее грязноватой пеной море и плыть, пока не иссякнут все силы и очередная волна захлестнёт с головой, затягивая на дно, затопляя лёгкие. Вместо этого он стоит неподвижно, не в силах сказать ни слова, пялится, не моргая, на горизонт и сжимает в кармане руку в кулак так сильно, что ногти чуть ли не до крови впиваются в кожу.

***

Ну это всегда было как волны, да? Как вот эти приливы-отливы — когда вода сходит, бродишь по литорали, разглядываешь вынесенные морем водоросли, ракушки, морские звёзды. Ждёшь следующего прилива. Только в случае с морем ты всегда знаешь, что он точно наступит — через столько-то часов, в случае с Кэмероном — никогда не знаешь, когда это будет, и будет ли вообще. От простого поцелуя в висок Кэм дёргается, как от пощёчины. Тут ещё это море — и оно само собой напрашивается, что он такой же переменчивый, непредсказуемый, непонятный. Нет, не в хорошем смысле. Бог знает, какой орган за это отвечает, но смена его настроения, его грусть ощущается почти физически — свербит где-то в затылке, сводит зубы. Никогда не знаешь, повлияла на него окружающая обстановка, какие-то загадочные, необъяснимые, только ему одному свойственные внутренние процессы, или это ты что-то сделал не так. И вот это:       — Мы теперь долго не увидимся, да? Что здесь можно сказать? Нужно ли что-то говорить? Ощущаешь себя беспомощным, бесполезным, потому что при всём накопленном опыте понятия не имеешь, как с ним себя вести. И от своей беспомощности раздражаешься — на него, на себя, потому что совершенно неясно, если ему плохо, грустно, тоскливо, что сделать, что сказать, за какие ниточки потянуть, чтобы стало лучше. Особенно — если при этом хочешь остаться честным и здравомыслящим. Ничего не говоришь, притягиваешь его ближе — и не понимаешь, то ли ему это неприятно и надо отпустить, то ли наоборот надо держать, пока ему не полегчает. Слышишь:       — Я думаю, нам стоит на это время прекратить общаться. В первую секунду от досады хочется просто столкнуть его в море. Что это за хуйня? Откуда это берётся? Вроде, такой простой механизм, всё как на ладони, но проследить не получается, он работает по каким-то своим, не поддающимся логике и объяснению правилам. Ведь всё же, вроде, было хорошо — с чего вдруг? Потом вспоминаешь, что не вдруг, что "всё хорошо", по сути, никогда и не было, пытаешься взять себя в руки. И сразу поднимается откуда-то снизу, нарастает тянущее, щемящее, беспокойное чувство — потому что уже понимаешь, что происходит — тот самый отлив, и никогда не разберёшь, очередной или последний, и уже заранее знаешь, что ответишь, потому что если не скажешь то, что нужно сказать, поддашься порыву — будешь мудаком. Поворачиваешься, смотришь на него — как он щурится от ветра, как выделяется, вспыхивает на фоне серого побережья, как выгибает шею — ужасно белую, ужасно длинную, и хочется, почти неудержимо хочется хоть раз сделать так, как он бы сделал — вцепиться, сорваться, сказать "никуда ты не денешься", удержать, убедить в чём-то, во что сам толком не веришь — что всё идёт так, как должно идти, что со временем всё образуется и наладится. Отворачиваешься и слышишь свой голос, как будто со стороны, хриплый и отстранённый, словно чужой:       — Хорошо, если ты так хочешь. И это, конечно, опять промах — он смотрит злым, колючим, загнанным взглядом, говорит что-то колкое, едкое, и приходится опять говорить какие-то слова — наугад, слова, которые неминуемо покажутся глупыми, бессмысленными, неправильными через пару часов. И когда вы едете назад в машине, в вязкой, расползающейся тишине, смотришь на него — поникшего, сгорбившегося, и чувствуешь только тяжёлую, ноющую усталость, потому что не на кого злиться, кроме самого себя, потому что нет никаких верных ходов, потому что всё с самого начала было не так и не то. Как в этих автоматах, из которых щипцами нужно достать игрушку — прекрасно знаешь, что это развод, что в жизни никому не удавалось перехитрить эту систему, что щипцы всё равно разожмутся, но всё равно снова и снова пытаешься — опускаешь монетку, дёргаешь джойстик — вдруг повезёт, вдруг в этот раз получится сделать всё правильно.

***

Здесь постоянно жарко и солнце с самого утра начинает палить так, что к полудню неминуемо превращаешься в растекающуюся расплавленную массу. Кто-то зовёт его перекусить, он жестом показывает, что не голоден, садится на траву в тени, прикрывает глаза. Два месяца — это долго, и много чего успело произойти, оно и к лучшему — почти не остаётся времени на мысли. Кэмерон почти не появляется — и слава богу, так гораздо легче, хоть и присутствует ощущение посасывающей пустоты внутри и смутного беспокойства. Последний раз он появился на его день рождения — ну как "появился", появился-пропал, очень в его духе. Ему что-то взбредёт в голову, а ты сиди и гадай, что это значит — то ли он так даёт отмашку, что пора бы подать признаки жизни, то ли действительно предпринимает попытку оставить всё позади. Это было очень некстати — усилило ощущение недоумения и потерянности, возникающее в этот день в последние годы. Когда смотришь на эти цифры, и пытаешься как-то осознать, что они относятся к тебе, что это твой возраст, и кажется, что обманываешь всех вокруг, что тебя принимают за кого-то другого, что ты уже давно должен думать, чувствовать, действовать как-то иначе, по-взрослому. Смотришь на своих ровесников и пытаешься понять — у них тоже так? Пять-десять лет назад об этом говорили, а сейчас уже нет, и возникает чувство, что тебя одного угораздило так вляпаться. И тут ещё это — Кэм, который то ли пытается что-то тебе сказать, то ли ждёт от тебя каких-то решений, к которым ты совершенно не готов, потому что он тоже — даже он — держит тебя за кого-то другого, за кого-то взрослого, ответственного, знающего, как правильно. И Ноэль пытается подыграть — не пишет ему и не звонит, хотя иногда хочется, даёт ему время и пространство, которых ему захотелось, и пытается с клинической отстранённостью рассмотреть предположение, что это действительно может быть концом, каждая пауза может стать концом, потому что ну когда-нибудь и как-нибудь всё ведь должно закончиться. Тем не менее, эта мысль всё равно кажется надуманной, высосанной из пальца, сопоставить её с реальностью не получается, и время от времени он чувствует, что постоянно находится в подвешенном, переходном состоянии — в смутном ожидании какой-то развязки, или нового витка, нового прилива. Сегодня утром ощущение усилилось, проснулся в странном, скрученном, беспокойном состоянии — то ли предчувствие чего-то (которое может оправдаться, а может и нет) то ли общее недомогание. И где-то в глубине сознания свербит мысль, которую получается немного приглушить, но совсем отогнать не выходит — о том, что это ощущение передаётся через расстояние, что это та самая связь — необъяснимая, патологическая, которой вообще-то не должно быть. Как только он начинает дремать, в кармане вдруг вибрирует телефон. И если бы в этот момент кто-нибудь предложил бы Ноэлю поставить всё своё состояние на то, что это сообщение от Кэмерона, он бы не раздумывая согласился. Но никто не горит желанием делать ставки на его интуицию (или что отвечает за такие вещи?), он медленно, почти нехотя достаёт телефон из кармана, и в первую секунду чувствует, как пересыхает в горле и слегка кружится голова. "Ты ужасно выглядишь в форме." Он ловит себя на том, что улыбается над текстом сообщения, и даже испытывает некоторое облегчение — потому что всё нормально, Кэмерон всё такой же — язвительный и нелепый, но в то же время становится по-настоящему не по себе. Потому что он не должен был знать, что это произойдёт — но знал, не должно было быть предчувствия — но оно было, и это, как и всё непонятное, необъяснимое, слишком большое и важное, чтобы поддаваться осмыслению — пугает. Он набирает ответ и ложится на спину. Сонливость куда-то улетучилась, и он просто лежит и смотрит на солнце, пока танцующие зелёные пятна не застилают всё перед глазами. Видимо, начался прилив.