Падение «железного занавеса»

Илья Николаевич Курякин был человеком советским по эталону: красота писаная, недюжинный ум, богатырская силушка и сибирская закалка в нём сочетались в степенях, превосходящих человеческие. Помимо прочего, Илья Николаевич был мастером спорта по самбо, гребле и шахматам и вот уже пять лет преподавал иностранные языки в МГУ. А главное — он беззаветно любил свою Родину и, как полагалось, клял Горбачёва за её развал, но исключительно литературными словесами — прочих не употреблял. Нервы, правда, у него иногда пошаливали, но только когда дело касалось святых тем, а тут, как говорится, и не грех. При подобной палитре достоинств и несомненном суммарном очаровании Илья нравился толпам дам, но, как и приличная мечта, был недосягаем, и первая его жена, она же последняя, вероятно, ощущая себя на таком фоне слишком блёклой, покинула его после одного года совместной жизни, отдавшись в объятья какого-то жалкого иностранца и оставив на память о себе записку и вечно вопящего младенца. Записку Илья растоптал и сжёг, а из ребёнка принялся с партийным энтузиазмом растить приличного советского человека, что семь лет спустя и уже больше полугода как перестало быть актуально. Но Илья Николаевич остался верен прежним идеалам, скучал по прошлому и в разговорах с иностранцами позволял себе некую словесную разнузданность, в красках расписывая небылицы о своём домашнем медведе Геннадии, который в минуты тоски играет ему на балалайке и ходит в магазин за водкой. Словом, иностранцев Илья Николаевич недолюбливал. За то, что жену ему попортили, что выписали Горбачёву Нобелевскую премию, будь он неладен, да и просто так, за всё, что в газетах о них писали. Однако однажды случилось так, что, пока Илья Николаевич сидел за своим столом и заполнял документацию, в университет приняли работать американца. И не абы кем, а преподавателем. И не просто приняли, а ещё привели знакомиться, не спросив самого Курякина, надо ли ему это. — Вот наш Илья Николаевич Курякин! — объявил ректор, входя в кабинет с молодым мужчиной в синем костюме в крупную клетку от Пал Зилери. Оторванный от дел Илья, неблагородно вздохнув, поднялся с каменным выражением лица. — Илья Николаевич, познакомьтесь, это Наполеон Соло — наш новый преподаватель истории искусства, настоящий эксперт. Надеюсь, вы поможете ему освоиться. Не хотелось бы поручать неженатого мужчину нашим дамам. Знаете, все эти женские дела... — Ректор добродушно улыбался, игнорируя сверлящее его лоб недовольство Курякина. — К тому же, мистер Соло тоже сам воспитывает сына. Уверен, вы найдёте общий язык. Здесь следует немного отвлечься и сказать пару слов о мистере Соло, который, хоть и сочетал в себе неменьшее разнообразие достоинств чем Илья Николаевич, гордостью своей страны не был. Причиной было то обстоятельство, что экспертом в области искусства он стал, промышляя оным на чёрном рынке с самых времён своей службы в святая святых — армии США. Хладнокровно опустошая частные коллекции с воровским мастерством первого класса, мистер Соло жил в своё удовольствие и ел ризотто с трюфелями до тех пор, пока не угодил в сети ЦРУ. Бравые ребята сочли улов слишком ценным, чтобы пустить на уху, и прихватили Наполеона за причинное место, заставив отработать все грехи перед нацией. После чего вычистили ему репутацию добела и спровадили из страны, от греха. А чтобы сие не выглядело чересчур благородно, спровадили его в Россию. С одной стороны как жест доброй воли в честь примирения: от нашего стола вашему — профессионал! лучший в своей науке! С другой — никакого разочарования, если вдруг он опять что-нибудь сопрёт. Что же касается супружеской жизни, то по официальной версии мистер Соло был неутешным вдовцом. Действительное положение вещей состояло в том, что миссис Соло была завербована и сдала дражайшего мужа со всеми потрохами. О её дальнейшей судьбе ничего неизвестно. Илья Николаевич, разумеется, обо всём этом не ведал, но вышеобозначенная неприязнь к отсталым капиталистам и впитанная с молоком матери бдительность помешали ему возлюбить ближнего своего, как самого себя. Проще говоря, новый коллега ему ни черта не понравился, о чём он и поспешил по прямоте своей русской души сообщить. — Сложно же вам у нас будет с таким именем. — А вам с вашей фамилией как? — А вашего сына зовут случайно не Адольф? — Его зовут Феликс. — В честь Дзержинского? — Илья Николаевич! Курякин степенно перевёл взгляд на ректора, будто оскорблённый тем, что его прервали. — Где ваше русское гостеприимство? — Предпочитаю советскую бдительность. Ректор улыбнулся, мистер Соло тоже, причём так, будто ситуация его каким-то образом забавляла. А Илья не любил, когда над ним смеялись. Это могло вызвать у него невротический приступ. — «Железный занавес» пал больше года назад, Илья Николаевич. Выделите мистеру Соло стол. И покажите город. Уверен, вы скоро поладите. Ректор похлопал Илью Николаевича по плечу, пожал руку мистеру Соло и вышел из кафедры довольный собой. Илья тут же перевёл на американца полный всего своего неприязненного отношения взгляд. Наполеон смотрел в ответ с иронией. — Так вы, стало быть, большевик. Его свободный русский со смешным акцентом мог бы вызвать умиление у любого, окромя Ильи Курякина, ибо Илья Курякин и его принципы так просто не сдавались. — До Красной площади пять минут пешком, — сообщил он и, указав направление коротким жестом, опустился обратно на свой стул. Наполеон издал короткий смешок, и у Ильи Николаевича задёргался палец. — Что насчёт стола? Уткнувшись в свои бумажки, Илья ответил, что свободных столов нет. — Тогда я воспользуюсь вашим? В следующее мгновение Илья Николаевич предался гневу, подскочив на месте, и только гора документации, придавившей стол к полу, спасла его от трагедии. Он покинул кабинет, оставив американца удивлённо смотреть себе вслед, но уже через несколько минут вернулся со столом. Сбросив ношу посреди кабинета и молча смерив мистера Соло гордым взглядом, Илья вернулся к своим бумажкам. Вот и познакомились.