Великая жертва

Однако собраться с мыслями и хоть как-то успокоится от задевших слов Вань не дала женщина, явившаяся без стука в кабинет. — Доброе утро, чем могу помочь? — Гилберт, полив стоящий на окне кактус, повернулся к ней. — Вы сами меня с утра вызвали сюда, — ответила она. — Ах, да. Вы директор школы, где творятся странные вещи с одним и тем же классом. Что вы можете рассказать об этом? — Гилберт опустился в кресло. — Странные вещи? О чем вы? — искренне удивилась директриса. — Самое безобидное — избит иностранный гражданин и у него украдена пантера. Дальше — убит ученик его же класса, и наконец — классный руководитель сего класса погибает, — Гилберт посмотрел на нее, — а вы по отзывам учеников последнее стремитесь скрыть. Не слишком ли много неприятностей? Объясните мне, что у вас там происходит? — Из этих четырех происшествий самое страшное произошло в школьное время, — вздохнула женщина. — Мы не пытаемся скрыть, мы пытаемся оттянуть правду. Скрыть мы пытаемся только смерть учителя математики. Он был замечательным коллегой, прекрасным учителем и его класс просто обожал его. Им слишком трудно далась бы его потеря. Понимаете, какого детям узнать о еще одной потере? Про одноклассника они узнали сами, но для остальных классов мы превратили это лишь в простой слух, чтобы не портить репутацию школы. Сами понимаете, у нас учатся дети с разных стран и мы стремимся достичь мирового признания... — При этом ваша школа даже не думает заботиться о здоровье этих самых учеников, — Гилберт вздохнул. — Мне нужна характеристика на погибших. Чем занимались, чем интересовались, их поведение в последние время. Директор тут же принялась копаться в сумке. — Вот, — она протянула файл с двумя характеристиками. — Секретарь выполнила все ваши требования. — Хорошо. Что вы можете сказать о поведении вашего педагога вне школы? — Он редко рассказывал нашему коллективу о себе, но при этом был вежлив и галантен. У него были влиятельные и очень хорошие знакомые, которые помогли нам устроить праздник на день учителя. Конечно, он любил загулять, положение холостяка это позволяло, но на работу он всегда приходил исключительно трезвым, — тут поспешно добавила женщина. — Понятно.. Что ж, тогда расскажите об убитом юноше. — Славный, умный мальчик. Он единственный из своего класса был кандидатом на золотую медаль и практически все дипломы нашей школы — его заслуга, — директор горько вздохнула и шмыгнула носом. — Он был примером для одноклассников, но не кичился, и за это его уважали, он был хорошим другом для всех. — Понятно. Ладно, оставьте характеристики и можете быть свободны. Пропуск давайте подпишу. — Я надеюсь, что Вы найдете убийцу, — она отдала пропуск. — Обещаю от лица всей школы, что ни один наших учащихся больше не пострадает. — Надеюсь на это. Всего доброго. — Удачи вам, — директор поспешно вышла. Телефон снова зажужжал. "Семпай, какой у тебя рост? Я типа понимаю, что ты высокий дофига, но можно тотально конкретней? А то я типа могу переборщить или недоборщить с твоей накидкой Безликого" Также Феликс прислал фото маски, вырезанной из пластиковой бутылки и выкрашенной гуашью в белый цвет, но вид был с тыльной стороны с пометкой "Я типа еще не закончил, там неинтересно смотреть". "175, как-то все белые и пушистые, один я козел бесчувственный )):" Гилберт стал оформлять все услышанное в письменном виде. "Кто обидел моего семпая??! >:( Кому катаной маникюр с педикюром сделать?!" "У тебя скоро обед? Я типа уже давно на работе не был и забыл расписание, но это не важно. А то пани Аличе напоминает мне напоминать тебе, что у тебя есть тотально вкусная собойка". — Феликс, сейчас десять утра, — позвонил ему Гилберт, — обед через три часа, спасибо за напоминание. — Ну не мне одному же мозг выносить, — усмехнулся Лукашевич. — Можно типа и твой за компанию. А вот теперь типа серьезно, кто тебя обидел? — Да я все чаще убеждаюсь, что женщины — стервы, — Гилберт вздохнул. — Нашел из-за кого расстраиваться, — усмехнулся блондин. — Не переживай, я типа тотально постервознее буду. Так что по пустякам не огорчайся, а копи на меня терпение. — Хорошо, буду. — Эй, я не слышу своего семпая в этом скучном и усталом голосе старика! — воскликнул Феликс. — Давай ты типа сейчас успокоишься, улыбнешься и тотально по-искренне и веселее повторишь это! — Не могу, хороший, — Гилберт вздохнул. — Ладно, пойду работать. — Как хочешь, я просто типа хотел как лучше, — безразлично ответил Лукашевич. — Работай, да поинтереснее, чтобы было что мне вечером рассказать. — Прости, солнышко, я тебя расстроил. — Вовсе нет. Иногда похандрить даже полезно. Главное типа не перебарщивать. Ладно типа, я типа тоже пойду работать. Мне типа и тебе костюм и себе сделать тотально надо. Удачи, семпай, — он отключился. Гилберт улыбнулся. — Точно кот сметаны обожравшийся! — усмехнулся Иван. — Все может быть, — улыбка не сходила с лица Байльшмидта. — Ну ничего, сейчас я сотру улыбочку с твоей физиономии. Где отчёты, ирод?! — Иван навис над ним. — Мне начальство всю кукушку просверлило! — Вот и вот, — Гилберт показал на папку готовых документов и на заполняемые формы. — До обеда со всем управлюсь, через полчаса все принесу. — Молодец! — Иван хлопнул его по плечу, после чего взял в руки телефон и набрал знакомый номер. — Але, Феликс, а где твои отчеты?! Мне начальство плешь проело! Мне по барабану, завтра передашь через Байльшмидта! Трубка отвечала чем-то вроде "Я тебе их с потолка достану что ли" и "Покопайся на столе, там должно что-то похожее валяться". В конце концов, послав брата до горы ногами и заявив "Я болею", Лукашевич отключился. — А ты говоришь ответственный! Вот как это называется! Пойду искать его отчеты, — Иван вздохнул и вышел. Через минуту раздался крик: — Гилберт, твою дивизию! — Что я снова не так сделал? — задал риторический вопрос Гилберт, идя на крик. — Где тут что можно найти? — Иван стоял на пороге, наблюдая немецкую чистоту. Байльшмидт, состроив за глаза боссу физиономию аля "Ничего без меня не могут", подошел к столу. — Все аккурат здесь, — он взял кипу листов и отдал их Брагинскому. — Так, это в помойку! — стихи полетели в ведро, — это туда же! Бог мой, и что, я должен вместо отчётов посылать всякие нехитрые вирши?! Иван сел в кресло Лукашевича и стал рыскать в столе. Гилберт по-тихому вытащил листки из мусорки и кажется понял, почему "МЫ" превратилось в "Я". Наведя на столе бардак похлеще, чем был утром, Брагинский таки нашел несколько отчетов, но все равно остался недоволен. — Когда же он научится правильно оформлять шапку и содержание?! — он косо взглянул на Гилберта и впихнул ему бумаги, выбив те, что тот достал из корзины. — Переделаешь по правилам. Пусть хоть на что-то твоя аккуратность сгодится. — Да, хорошо, — Гилберт собрал и те бумаги, которые рассыпал Брагинский. — Господи, ну до чего вы похожи... — С кем? — хмуро спросил Иван. — С Феликсом, — Гилберт, забрав пачки бумаги, вышел. — В чем похожи, в том и различны, — Иван ушел в другую сторону к своему кабинету. Гилберт стал переписывать протоколы и отчеты. День прошел муторно и нудно. Никаких приключений и событий, одна сплошная рутина. Единственными светлыми моментами были радостные смски от Феликса и его забавные фотографии всего и вся. Вечером Гилберт был выжат до предела. Он приехал в санаторий и сразу пошел к себе. Феликс встретил его в черном костюме, поверх которого был накинут красный плащ. Светлые длинные волосы были завязаны в кривую косичку, а на руках были светло-голубые перчатки. — Бедный семпай, — он покачал головой и помог Байльшмидту лечь. — Предлагаю тотально равноценный обмен: я скажу Яо, что массаж тотально отложится до лучших времён и вообще всем скажу, чтобы тебе не докучали, а ты съешь свой ужин полностью. У тебя живот урчит типа подстать Безликому. — Я буду поистине благодарен. И попроси у Элизабет пустую папку, пожалуйста, — Гилберт прикрыл глаза. — Ненавижу отчёты. — Это типа уже не равноценно, но пофиг, — Лукашевич задумался. — Странно, типа не конец недели и даже не середина. Чего Иван так взъелся? — Начальство его имеет, а он имеет нас, — Байльшмидт встал и стал раздеваться. — Все равно типа странно, — блондин ушел за ужином для друга. — Да, наверное, — он переоделся и пошел в душ. В ванной на крючке висел тот самый костюм Безликого, ставший в ходе слияния маски и накидки халатом. — Спасибо, что халатик оставил... — Гилберт зашел в кабинку душа. Он простоял под водой добрых двадцать минут. Бумажная волокита лишила его времени на посещение еще кое-каких объектов и на обед, а ради простой чашки кофе он не смог выделить и минуты. Чувство разбитости и выжатых сил словно опускали потолок на голову, давя с такой силой, что Байльшмидт едва удерживался на ногах. Гилберт вышел из душа рухнул на постель. — Господи, да лучше сутки в засаде, чем восемь часов писанины. — Ну тише, тише, — Феликс присел рядом, погладив белые волосы, и принялся, как обычно, нести околесицу: — Все тотально закончилось, типа до конца недели точно. Я надеюсь. Бедненький семпай, то его девочки обижают, то начальство кричит. Ну ничего страшного, теперь все позади. Сильный и отважный семпай выдержал все удары судьбы, как настоящий самурай. Я тотально горжусь тобой. — Я принес твои стихи и рисунки, не храни их на работе, — Гилберт отдал листки. — Положи их к себе в папку, которую попросил у Элизабет. — Я не умею рисовать, — Лукашевич на всякий случай пересмотрел все бумаги. — Здесь нет никаких рисунков. — Но тут есть стихи, — Гилберт улыбнулся. — Есть, я этого типа не отрицаю, — блондин сложил бумаги в розовую папку. — Это типа я просто фигней страдаю на работе, а в перерывах между фигней пытаюсь в творчестве страдать. — Вот и не оставляй его на работе. Сегодня они чуть в корзину не улетели, — Гилберт принялся за ужин. — Да как-то пофиг. Они мне не нужны, — махнул рукой Феликс. — Если бы они типа представляли собой особую значимость, то я бы их типа запихнул куда подальше. А так это просто мусор. — Стихи даже такие мусором быть не могут, — Гилберт доел ужин, — но я разочаровался в начальстве. — Тут типа не столько стихи, сколько типа дневник, — усмехнулся Лукашевич. — Типа воспоминания и все такое. А в каком именно начальстве типа ты разочаровался? Нашем или выше нашего? — Нашем. Высшее к нам не снисходит, зато наше зверствует почем зря. Кстати, твои отчеты и протоколы я перепечатал, — Гилберт зевнул. — Прости, но сегодня я не в состоянии даже посмотреть что-либо. — Зачем их перепечатывать? Нормально вроде все было... Я вижу что ты тотально в ничто, и типа не настаиваю. Отдыхай. Феликс ушёл в ванную. Гилберт улыбнулся. — Приказ начальства, однако. — Да пошло это начальство... к психотерапевту, — махнул рукой Лукашевич. — Не парься. — Париться повода нет, — Тьма его поглаживала. — Да-да, не банный день же, — вдоволь наглядевшись в зеркало, Феликс захлопнул дверь ванной. Золотой стал гладить его по голове, Сильвия, забравшись к нему, заурчала. — Байльшмидт, выруби свою шарманку! — Элизабет выглянула из коридора, но кошка лишь сильнее заурчала, словно показывая, что не все бабы стервы. Пруберд, до сих пор носивший пушистые ушки, также решил утешить Гилберта и сел ему на голову, потираясь золотой головкой о его лоб и нечаянно щекоча нос кошачьими мини-ушками. Гилберт улыбался уже во сне. Феликс, выйдя из душа, на цыпочках подошел к тумбочке и взял папку с принесенными Гилбертом записями. Долго сверля ее взглядом, Лукашевич наконец решился. Он подошёл к таинственной закрытой двери и просунул тонкую папку через щель. Та с шорохом упала с другой стороны. "Теперь ты знаешь, каково это, оказывать медвежьи услуги", — подумал он и лег на край своей половины кровати, забывшись сном. Сегодняшний тематический день провалился, но почему-то блондин даже был рад этому.