Великая жертва

Гилберт дрых как убитый и надрывающийся будильник не слышал. Ему удивительно хорошо спалось рядом с Лукашевичем. Пруберду не нравилось, что какая-та железяка вопит, будит их с Сильвией, а владелец будильника ни в зуб ногой. Кенар даже не пытался спеть высокую ноту, не желая будить того, кто практически не виноват, и поэтому просто цапнул Байльшмидта за ухо. — Ай! — Гилберт подскочил, пихнув Феликса, и погрозил кенару. — Не клюйся! Альбинос потянувшись отправился в ванную. От такого толчка блондин повалился на пол, однако ноги остались на кровати. Лукашевича этот факт на счет его позы летучей мыши тотально не смущал и он продолжил спать, тихо сопя. Щупальца его уложили и, погладив, укрыли одеялком. Золотое гонялось за Прушей. — Отставить! Пошли мыться! Кенар, офигев от наглости экс-питомцев Байльшмидта, злобно, но мелодично и певуче выразился в его адрес птичьим матом. Золотое щупальце поймало его и, пожамкав, сбросила к Сильвии. Это только разогрело в птице злобный пыл и верещать он не переставал вплоть до того момента, пока призрачная кошка не начала его облизывать. Золотая щупальца кивнула ей. Гилберт скрылся за дверью ванной, впервые за прибывание в санатории Гилберт в рабочий день завтракал. — Я смотрю, ты выглядишь гораздо лучше, чем был неделю назад, — Элизабет подсела к нему, протягивая кружку кофе. — Спасибо, уж не знаю благодаря чему, — Гилберт улыбнулся. — Может то, что воздух чище? — Возможно, — усмехнулась девушка. — А может это все заслуга специалистов... Причина не столько важна, сколько результат. — Да, действительно так, — Гилберт улыбнулся. Хедервари довольно кивнула. — Как тебе вчерашняя пупсовая самодеятельность? — поинтересовалась она. — Чем бы ни тешился, — Гилберт улыбался. — Пусть делает, а то со скуки загнется. — Уж на что-что, а на вот на скуку у него явная аллергия, — усмехнулась Элизабет. — Хотя Аличе говорила, что ужин он тебе готовил через силу, а от всех предложений отдохнуть отказывался. Потом даже прищепкой нос закрыл. — У него аллергия на морепродукты, сильная, — Гилберт вздохнул. — Не позволяйте ему этого. Со стороны кухни что-то звякнуло о плитку. — Похоже ему сегодня предстоит жесткая мозгочистка, — по-своему расценила этот звук шатенка. — Не надо было это говорить так громко. — Сестренка, не бей его сильно, — улыбнулся Байльшмидт. — Он хороший. — Хороший, да вот только врать и недоговаривать страсть как любит, — Аличе вышла из кухни и подошла к их столу, держа в руках бумажный пакет. — Братишка, вот тебе собойка, чтобы не голодал весь день. Это очень вредно для твоего желудка, здоровья и эльзиного кошелька. — Почему именно её? — удивлено перевел взгляд на Эльзу Гилберт. — Питание же платное. Сколько раз ты питаешься на протяжении всего санаторного отдыха, столько потом еще доплачиваешь, — Варгас вручила собойку Гилберту. — Я хотела сегодня немного подсолить Феликсу гречку, но за то, что он такой лжец, до конца недели будет питаться пресной едой. — Добрая ты у нас... — он поцеловал девушек и пошел к машине. Всю дорогу до отдела Гилберт тщательно продумывал план сегодняшней работы. Судя по вчерашним открытиям дел, касающихся работы и не очень, накопилось порядочно, и теперь зарядившийся кофе мозг начал фильтровать их на группы по срочности и длительности. Байльшмидт зашел в отдел, поздоровался и расписался у дежурного. — Привет, Степаныч у себя? — Да, вот едва за поворотом скрылся, — кивнул в сторону лестницы дежурный. — Отлично, пойду удивлю, — Гилберт улыбнулся. — И если что, я у начальства. Иван едва открыл свой кабинет, как рядом тут же оказался Байльшмидт. — Господи, где же ты вне рабочее время шляешься?! — в сердцах воскликнул он, завидев альбиноса. — Что с твоим ухом!? — Моему кенару не нравится мой будильник, вот и расплачиваюсь. А что? — он улыбнулся. — Мда, бешеный у тебя питомец однако... раз натурального пигмента коже не хватает, он по-другому решил тебя раскрасить, — Брагинский кивнул в сторону зеркала, в котором прямо возле бледно-фиолетового фингала краснело ухо. — Попросил бы Феликса. Он любит все красить. Особенно в яркие цвета и расцветки. — О да, а потом ходить две недели и светить себе фонарями? — Гилберт потрогал подбитый глаз. — Нет уж, не хочу, в отпуск хочу! — Пойдешь, — кивнул Иван. — Закроешь свое дело и будешь свободен на месяц и пять дней. — На пятьдесят дней. — Усмехнулся Гилберт. — Я беру еще и две недели. — Это будет сорок девять, — прикинул Брагинский, понимая к чему клонит красноглазый. — Но как хочешь. Пятьдесят, так пятьдесят. Балует тебя начальство. — И на том спасибо. Мы кстати в лесок смотаемся, дней на четырнадцать... — загадочно усмехнулся. — С какой целью? Грибной сезон заканчивается, да и животные начинают к зиме готовиться, — удивился Иван. — У нас есть своя цель и я ее рассказать не могу, — он поджал губы. Это заявление заставило Брагинского нахмуриться и подозрительно, даже с каким-то недовольством посмотреть на Гилберта. — Спроси брата, если он скажет, я не буду против, — Байльшмидт хитро улыбнулся. — А если соврет? — внимательно посмотрел на него Иван. — Значит он не хочет говорить, — улыбался Гилберт. — Почему мне он не лжет? — С чего ты это решил? Откуда ты знаешь, что он не врет? — Брагинский смотрел куда-то в сторону. — Как долго ты его знаешь, чтобы понимать, где он честен, а где нет? — Да, мало, но не знаю, почему, — Гилберт вздохнул. — Можешь рассказать о нем? — Могу, — кивнул Иван. — Но что именно? — Какой он. — Ленивый, безалаберный оптимист, затравленный с детства, но позже разбалованный из-за роковой ошибки. Будучи инфантильным и капризным, он тяжело поддавался перевоспитанию, устраивая бойкоты и заставляя остальных материально помогать ему, — Иван включил компьютер и, пока тот загружался, продолжил: — То, как он работает на "отвали" и получает соответствующую зарплату тому доказательство. Телефон ему я подарил, супервместительная сумка, с которой он не расстается, от Оли... А еще он очень любит жаловаться, да вот только виновником всех проблем является он сам, — на весь кабинет раздалось приветствие xp-шной винды, и Иван отвлекся. — Поэтому жалуется он только себе и обвиняет во всем только себя. Ну это что касается его отношения к себе. Еще что-то интересует? — Когда его "МЫ" превратилось в "Я"? Не причина, а возраст, — альбинос смотрел на шефа. — ... четырнадцать лет, — чуть призадумавшись ответил Брагинский. — Юношеский максимализм? — Роковая ошибка, — Брагинский уткнулся в монитор. — Ты сегодня работать собираешься или решил потрындеть? — До начала работы еще пятнадцать минут, — альбинос помахал начальству и пошел к себе. Проходя мимо уже неделю как пустующего кабинета по соседству, Гилберт почему-то остановился перед дверью. Там было тихо и розово. — Жаль, что ты не рядом. И пофиг, что о тебе говорят. Десяти минут до начала рабочего дня было достаточно для того, что немного прибраться на рабочем столе Лукашевича. Там лежали бумаги. Помимо разных документов в несколько экземпляров, там были бумаги, исписанные неразборчивым кривоватым почерком, выдающим в блондине несостоявшегося врача. Бумаги явно были не официальные, даже не простые заметки. Некоторые листы были исписаны чернилами не от края до края, а столбиками по четыре-пять слов-закорючек. Не трудно было догадаться, что последние являлись стихами. Гилберт сложил все стопками и убрал в стол, прочитав верхний. И какого же было его удивление, когда вместо русского, английского или даже польского с латынью, он узнал в тексте немецкие слова. Стих был без особого смысла, рассказывающий о прекрасном дне жеребёнка, который весь солнечный день бегал по зеленой лужайке, играл и радовался миру, и вечером вернулся к маме, которая пообещала, что завтра пойдет играть на лужайку с ним. Стих явно был недописан, так как в последней строчке было всего лишь одно слово "morgen". Гилберт улыбнулся, но дальше читать не стал. Теперь стол был в относительном порядке, разбросанные на столе и под столом ручки и карандаши убраны в специальную подставку для них, бумаги отсортированы, и рабочего времени затратилось только три минуты. От чего-то Байльшмидту стало одиноко. Он набрал сообщение и отправил его Феликсу. Возможно для блондина было еще слишком рано, но сообщение осталось не отвеченным. Гилберт пошел к себе. Ехать куда-либо не хотелось, а потому директора школы он вызвал к себя, а пока тот ехал, Байльшмидт занимался обработкой протоколов семьи Кёллер. Через час в дверь негромко постучали. Но вместо директора школы пришел другой человек. — Здравствуйте, — Вань по привычке поклонилась. — Я готова рассказать все, что знаю, и что может помочь вашему делу. — Здравствуй, Вань, как дела? Я готов тебя выслушать, — Гилберт улыбался. Девушка села в кресло напротив Байльшмидта. — Можете задавать конкретные вопросы? — спросила она. — Яо прийти со мной не смог, поэтому я не думаю, что какие-то подробности, нужные ему, будут интересны вам. — О чем у нас вообще пойдет разговор? — альбинос смотрел на нее внимательно. — Если Куро и правда жестокий убийца, не пощадивший даже своих сестер, вы должны знать кое-что о нем, — Чунь стойко держалась и смотрела в глаза Гилберта. — Когда Кику не стало, старший ребенок, Сакура, еще не была достаточно взрослой, чтобы работать сверхурочно и содержать брата и сестру. Поэтому некоторое время они жили у меня. И за это время Куро ни разу не сделал ничего плохого. Из них он был самым консервативным, строгим и правильным в мельчайших деталях. Но это не мешало ему быть добрым, но мешало быть более открытым и честным. — Он мог быть каким угодно добрым и честным, но факт остается фактом, — Гилберт бросил ей фото. — Он им был. Это то, что осталось от сестер Хонда. Не думаю, что добрый способен на подобное. На этот раз она отвела взгляд. — Тогда ему незачем было устраивать цирк. Семья любила его не только за доброту. И как бы, судя по вашим словам и словам брата, он по-актерски не врал, он искренне любил сестер. — Но это не помешало ему сделать из них то, что он сделал. — А если это было случайностью? — не унималась Вань. — Что именно? Убийство сестер? Девушка кивнула. — Они сказали мне, — она показала на фото, — что все, что он делал, было ради них. Возможно произошла просто роковая ошибка. Я не отрицаю того, что Куро — чудовище, но я не могу принять то, что он не раскаивается за то, что его сестры мертвы. — Такие как он переступают через близких не замечая этого. Я в его раскаяние не верю, но я не бог, чтоб отпускать грехи, — Гилберт крутил ручку. — Зато судить в силе, — вздохнула Вань. — Скажите, где сейчас тела девочек? — В морге, хотите посмотреть? И да, я не судья. Судят другие. Я лишь могу высказать своё мнение. В принципе, вы как родственница должны их опознать, — альбинос посмотрел на девушку — Не только опознать, — покачала головой Чунь. — Мы с Яо заберем их и похороним на семейном кладбище. — Это возможно, только если вы тут их кремируете. Девушка вновь молча кивнула. — Какие бумаги для всех этих операций надо заполнить и подписать? — Я дам вам весь пакет, но для начала идемте в морг, — Гилберт вздохнул. Еще не успев подняться с кресла, Гилберт заметил, что экран телефона засветился, оповещая о новом сообщении. "Вааа~~, семпай заметил меня и написал мне с самого утра! Спасибо, семпай!" Присланная фотография показывала обещанную Аличе на завтрак пресную гречку, собранную в центре тарелки в форме полуобъемного сердечка. " Съешь все — вечером дам вкусняшку (-:" — Прошу, следуйте за мной! — он показывал дорогу. Вань молча следовала за ним. — Любят тут вас, — заметив, как служащие расходятся или ретируются за двери кабинетов, едва заметив Байльшмидта, и услышав, как за его спиной они тут же снова собираются и начинают шепотом обсуждать альбиноса, сказала Вань. — И это так, что поделать, не все раскрывают особо важные дела, — тот открыл дверь на лестницу и пошел вниз. — И не у всех необычная внешность и альбинизм, — добавила девушка. Они остановились перед большими тяжелыми полупрозрачными дверями, от которых так и веяло холодом. — Готовы? — он посмотрел на нее. — Да, — Чунь кивнула. Ее лицо было словно каменное, без малейших эмоций. — Можете открывать дверь. Гил открыл дверь. Патологоанатом открыла сначала один холодильник и, посмотрев на девушку, откинула простынь с маленькой девочки. Вань оставалась такой же хладнокровной, но на уголках темно-желтых глаз стала скапливаться влага. Байльшмидт посмотрел на труп. Он не пугал так, как душа девочки. Покрытые инеем выцветшие волосы, синие губы, скованная коркой льда кожа и навек сжатые в кулаки маленькие ладони. Призрак не утратил того борцовского характера, который своим замершим видом демонстрировало тело. Помимо этого он оставил острый взгляд, а вот у тела глаза были закрыты. Труп не пугал так сильно, как призрак, хотя бы тем, что не мог ничего сделать физически и не способен был повлиять на психику. — Она? — коротко спросил Байльшмидт, протягивая платок. — Да, — девушка покачала головой, отказываясь от платка. — Она очень любила Куро, и была готова помогать ему во всем и защищать. Он поступал также. — Док, давай вторую. Патологоанатом кивнула и подошла к другой морозильной камере. — Редко однако сюда приходят такие стойкие люди, — говорила она. — Даже порой сильные мужчины могут разрыдаться. — Она сестра Яо, — Гилберт встал за спиной. — Так вот почему вы кажетесь мне такой знакомой, — хлопнула в ладоши врач. — Вы так похожи! — Готова? — Гилберт посмотрел на Вань. — Да. Фотографии все равно гораздо страшнее, — ответила Вань. — Тут нет крови, только тела, — доктор открыла второй труп. — Поэтому готовиться тут попросту не к чему, — вздохнула Чунь и посмотрела на мертвую племянницу. С дырой в груди, которую даже лед не смог затянуть, не говоря уже о пытавшихся паутинках, с гримасой страха и боли, застывшей на лице, которое давно утратило жизненную красоту и молодость. Гилберт неосознанно вспомнил то сердце на блюдце, внезапно начавшее биться, и призрака под потолком. И почему-то в этом случае труп пугал сильнее плачущего привидения. Парадокс однако. — Все, закрывай, и выдай нам документы на кремацию, — Гилберт вздохнул. Вань посмотрела на Байльшмидта. — Похоже из нас всех больше всего досталось Вам, — сказала она. — Ничего, у меня работа такая, — печально улыбнулся Гилберт. — Не привыкать. Вот ваши бумаги, заполните у меня. — К вам по каждому делу приходят души погибших и дают показания? — девушка посмотрела на него исподлобья. — Тогда неудивительно, что вы раскрываете все дела. — Нет, только по этому. Обычно я ношусь сам, как ищейка носом в пол. — И при этом умудряетесь быть безответственным и корыстным, — впервые за весь день Чунь слегка улыбнулась. — Хотя корысть, кажется, основная черта всех Байльшмидтов. — И в чем же моя корысть? — Гилберт удивился насчет Всех Байльшмидтов. — Выгодно используете свое положение и статус в работе, — ответила брюнетка. — Это нельзя назвать плохой чертой, ведь такими путями и достигается успех. — Мое положение и статус — это не корысть, это работа без выходных, иногда круглосуточная. По уши в дерьме или крови. — Я заметила вашу "круглосуточную" работу, — Вань заполняла документы. — Не надо говорить так, словно вы страдаете больше, чем другие, и что за это вам надо возводить памятники при жизни или жалеть и утешать. К тому же так принижать и опускать работу, которая вам нравится, судя по престижу и уважению, просто оскорбительно. Если все настолько плохо, что ограничивается только перечисленными вами субстанциями, то зачем такая работа? — А я не просил меня жалеть и на работу не жалуюсь, — улыбнулся холодно альбинос. — Подсознательно, — девушка внимательно перечитала все документы. — Подсознательно вы жалуетесь. Тот, кому нравится его работа, либо говорит о ней хоть что-то хорошее, либо предпочитает молчать. Гил замолчал и отвернулся к окну, не желая общаться. Вань продолжила читать и заполнять документы в тишине. На телефон Гилберта пришли новые сообщения. "Семпай, подскажи, это что за покемон??" Феликс прислал фото Пруберда. При внимательном рассмотрении можно было заметить на его голове маленькие желтые кошачьи ушки. И кажется, кенар был доволен аксессуаром, гордо глядя в объектив и едва ли не позируя. "Если чо, он типа сам попросил, да. Я тут не причем, нет-нет" "Это похоже на Пикачу (:" Гилберт отправил смс и вновь уставился в окно. "Да ладно? Я типа думал, что Пикачу был мышью. Но семпаю тотально виднее х)" Через некоторое время Вань сложила все бумаги в абсолютно ровную стопку и нарушила тишину, сказав: — Все заполнено. Бумаги оставлять вам или куда-то отнести? — Оставляйте, пропуск лежит рядом с вами, больше не задерживаю, — прозвучало это как "больше не желаю видеть вас". — Спасибо. До свидания, — девушка направилась к двери. — Яо ждет вас сегодня к девяти на массаж. — Постараюсь быть, — Гилберт на нее даже не взглянул.