Почти не сумасшедший человек

Подготовка к интервью с Даниэлем заняла у Кима несколько дней, и назвать ее простой он не смог бы ни при каких обстоятельствах. Изредка казалось, что Даниэль сомневается в собственной разумности, в целесообразности такого решительного шага — а после него в собственной жизни после откровений, на которые согласился. Его настроения прыгали самым непредсказуемым образом, Киму изредка казалось, что дело кончится вульгарным мордобитием, но Даниэль брал себя в руки и снова просматривал материалы, согласовывал вопросы, выслушивал мнения юристов и обозначал ответы. В качестве своеобразного поощрительного приза Ким показал ему, что именно подготовил к эфиру и как интервью с Даниэлем может оказаться неплохой прелюдией к циклу репортажей, вполне способных уничтожить не одну карьеру. Он подумывал — и, казалось ему, Даниэль тоже — о том, чтобы позвать в бар выпить пива. Не решался: что-то отвращало его от необходимости провести вечер тет-а-тет с человеком, отношения с которым утратили теплоту, который, как выяснилось, занимает позицию, которую Ким мог понять, но принять — никак. Впрочем, Даниэль казался удовлетворенным самой возможностью присутствовать при оформлении в готовый продукт разоблачения века, иногда удивлялся: «И этот тоже? А этого я не знаю, кто он? Хм, и он?». И к самому утру, в которое должна была состояться запись, он подошел если не успокоившимся, то собранным и готовым с самым решительным действиям. Энеш заглянула накануне вечером — умышленно ли или нет, но она производила впечатление слегка пьяного человека, словно выпила шампанского для снятия стресса и подготовки к невесть каким светским мероприятиям. Этого достало, чтобы привести Даниэля в состояние угрюмой защиты — на его лице, вдобавок к напряженной позе, появилось отчетливое выражение «а я ничего другого от этого не ждал». Она отказывалась замечать неприязнь Даниэля, но и флиртовать с ним не пыталась, взамен обратив на Кима двойную волну обаяния. Энеш висла у него на плече, изучая изображения на экранах, трепала волосы и терлась щекой о его макушку — и ворковала. Это не было чем-то особенным для нее, но речь шла о серьезных темах, работа шла в условиях жесточайшего цейтнота — Ким не говорил, но и без его слов все понимали, что хотя бы первый эпизод следует выпустить до федеральных выборов, — и ее поведение казалось неуместным. Если, разумеется, не принимать во внимание реакцию Даниэля, на которую это, вероятно и рассчитывалось. Около полуночи Даниэль подчинился распоряжению Кима «всем отдыхать», но долго пил кофе на безлюдной кухне, сидя за столом и безучастно глядя на экран. Ким зашел туда — достал из холодильника по бутылке пива и поставил одну перед ним. — Ты все еще можешь отказаться, — предупредил он. Даниэль хмыкнул, покачал головой и открыл бутылку. Ким поднял свою в знак тоста. — Она понимает тебя, как никто другой, — тихо начал он. Посмотрел на дверь, убедился, что никто не подслушивает, не пытается присоединиться, что на всем этаже устанавливалась мертвая тишина, продолжил: — Я могу разумом понять, что именно тебе пришлось пережить, но донести до зрителя не смогу. Это для меня всего лишь факты, это имело бы смысл, но в другой ситуации. Если хочешь знать правду, лейтенант, то, что ты дал мне, имеет незначительную ценность, в моих руках оказались куда более значительные вещи. Имеет значение твоя личная история. И ее поймет она, но никак не я. Мне везло, если честно, никогда не приходилось делать такой выбор, ни для кого не имело значения, какого пола люди, с которыми я спал, это никак не влияло на карьеру. Скорее, наоборот, — подумав, усмехнувшись, добавил Ким. — Помогало. С Энеш все не так. У нее с больницами страстная любвененависть, потому что она в них проводила немало времени, еще когда социально была парнем. Травмы и все такое. Потом операции и все такое. И так далее. Если ты думаешь, что ее решение — от легкомыслия и безответственности, зря. Не оскорбляй ее такими глупыми придирками. Даниэль скрипнул зубами и отвернулся от него. — Тем не менее, это самое отвратительное и безответственное решение — отказаться от собственного тела и пола… — Чушь, — зашипел Ким. — Наоборот. Самое отчаянное и мужественное. Отвергнуть то, что хотят видеть в тебе другие, и точка. Найти себя — как тебе. Тебя не кормили этими рассказами о товарищеском долге, армейской чести и так далее? Как долго ты бы еще выступал против собственного народа, на чьи деньги тебя содержат, а? Как долго ты бы еще покрывал финансовые махинации твоего командования, просто потому что оно служит в одной с тобой армии? Даниэль отставил бутылку, встал и хрустнул шеей. Ким вздрогнул и попятился, беспокойно глядя на него. Его сердце снова залихорадило, кровь хлынула к щекам, пальцы заледенели и застыли. Даниэль посмотрел на него и недоуменно нахмурился, затем сморщился и медленно отступил. — Парень, тебе нужно лечиться, — осторожно сказал он, внимательно следя за Кимом. Тот выдохнул и вытер со лба испарину. — Позже, — выдавил он. Переведя дух, продолжил: — Сейчас нужно опубликовать это. Даниэль хмыкнул. — Да в порядке все, — криво усмехнувшись, отмахнулся Ким. — Нормально. — И спишь ты, конечно же, хорошо. Ким только пожал плечами и отпил пива. Даниэль снова сел за стол и признался: — Это самая большая часть моей жизни. И она уже никому не нужна. Ребятам в принципе не до меня, и они не хотят никак связываться со мной, пока идет расследование, и прокуратура тоже не интересуется, как я служил, только приказы, которые мне отдавали другие, а я выполнял. Жаль, очень жаль все это потерять. — Он поднял лицо к потолку и судорожно вздохнул. — И я даже не знаю, куда смогу пойти теперь. В полицию, что ли? — Ким фыркнул, и он скривился. — О чем и речь. — Пока ты нужен нам в качестве эксперта. Инсайдера, — уточнил Ким, подумав. — По правде сказать, я тоже не знаю, что буду делать, когда все это попадет к зрителю. Лучше этого я все равно не сделаю. У меня просто не будет таких возможностей. И кому я буду нужен потом. — А здесь? Ким долго с упреком смотрел на него. Даниэль пожал плечами и надменно вздернул подбородок. — Это… между нами. — Ким изобразил, как закрывает рот молнией. — Я делаю вид, что верю желанию Энеш расквитаться с моими обидчиками. И мы не будем обращать внимания на то, что это делается моими руками, и она на этом деле так наживется, как никогда до этого. Фишка в другом: даже если ее идеи насчет полной независимости от медиахолдингов не иллюзия, если Энеш действительно готовит почву для полной… абсолютной независимости, понимаешь? Не когда у нее право вето, допустим, или относительная самостоятельность в наполнении блоков и так далее, а когда она — владелец, необремененный кредитами и не связанный спонсорами и не подчиняется никакому лобби и никакой цензуре совета директоров. Так вот. Она не будет заниматься политикой 24/7, она хочет развлекательный канал, она делает его, у нее хорошо получается, и изредка всплывают темы… вроде твоей. Или моей. А для этого достаточно контактов с дюжиной фрилансеров. Штатный работник ни к чему совершенно. Что-то мне подсказывает, у нее эта дюжина уже есть. Я ей не нужен. — Вы вроде приятели, — заметил Даниэль, отхлебнув пива и сложив руки на груди, внимательно слушая его. — И останемся ими. Но… я не уверен, что потяну фрилансерские репортажи. Как ты неоднократно говорил, мне нужно к психотерапевту. Да и конкуренция между нашим братом велика. Так что будущее туманно и неясно. — Ким невесело улыбнулся и протянул бутылку, чтобы чокнуться с ним. Даниэль осторожно стукнул о нее горлышком своей. Неожиданно он вскинулся и ухмыльнулся. — Но о чем я напишу с удовольствием, так это о твоих злоключениях. Нет, ты послушай! — встрепенулся он, когда Даниэль застонал и прикрыл ладонью лицо. — Младший офицер, на чьих глазах готовится огромный караван в какую-нибудь горячую точку! Скажи мне, как сильно могут нагреться на этом Эйландер и ему подобные? Даниэль скептически хмыкнул, но задумался и оглянулся. Ким выскочил и вернулся вскоре с двумя планшетами и стилосами. Он вопросительно уставился на Даниэля, и тот состроил глубокомысленную мину. — Дело в другом. Если им перекинут несколько миллионов, то наверняка в оффшоры. А в этом нет ни смысла, ни удобства. Как их оттуда ввести обратно в Европу? Тут же любая подозрительная банковская операция выкинет столько предупреждений, что никакая финполиция не пропустит. Нет разве? Ким подмигнул ему. — А об этом мы спросим знающих людей. Ты же не думаешь, что мои братья и сестры журналисты знают только то, что всплывает в их статьях? — осклабился он. Утром Энеш милосердно позволила гримерам и костюмерам привести Даниэля в порядок без ее участия. Она ограничилась требованием, обращенным к Киму: он должен настроить ее на рабочий лад. И он, хмурый, невыспавшийся и позевывавший, сидел на краю стола, всматриваясь в остатки кофе в чашке. Едва ли Энеш так нуждалась в его компании, как заявляла за полчаса до этого. Она просматривала свои заметки, заламывала руки, когда ей казалось, что прическа не соответствует образу пауэр-леди, который она внезапно решила примерить, требовала новую блузку, новые серьги, новые румяна, более резкий контур, более мягкий тон лица и при этом следила краем глаза за выпуском новостей. Неожиданно она развернулась к Киму: — Я очень хочу верить в твое благоразумие, милый. Скажи же мне, что вы выпили не все пиво и решили не саботировать такое ответственное событие в моей жизни! Я не могу доверять вам, ах! Ким зевнул, отставил кружку, кряхтя, опустился перед ней на колени и прижал ее руки к своим. — Сокровище мое, гениальная из талантливых, первая из равных, мы морально настраивались к самому жесткому душевному стриптизу в наших жизнях, и небольшая доза анестетика нам не повредит. Энеш сморщила нос и помахала рукой перед носом, словно разгоняя перегар. — От него требуется говорить без запинки, ты не забыл, целитель? Ким потерся щекой о ее ладонь. — О его дикции можешь не волноваться, это едва ли не первое, чему учат этих несчастных киборгов в их академиях. — Энеш молчала; он поднял на ее глаза с красноватыми белками и растянул губы в улыбке: — Не скажу, что он настроен миролюбиво. Но вести себя миролюбиво будет. Энеш хмыкнула, встала и поманила его за собой. — Будешь присутствовать. Чтобы если что, лить ему в морду воду, — распорядилась она. Киму только и оставалось, что вздохнуть. Он был прав: Даниэль был настроен вести себя миролюбиво. Он поприветствовал Энеш в соответствии с офицерским этикетом, и Ким немного позавидовал изяществу, с которым это было проделано; Энеш, вне всяких ожиданий, вздернула бровь, сдвинула очки на нос и щелкнула по дужке. — Я выбрала для нашего разговора камерную обстановку. — Она развела руки и сдержанно улыбнулась. Удивительно, но в ней не было ни капли фиглярства, совсем мало тепла в голосе, и на губах мерцала сдержанная, нейтральная улыбка. И она казалась выше его, вела себя с неожиданной и удивительно органичной властностью. Даниэль моргнул и выдохнул, словно ощутив себя в знакомых условиях и почувствовав уверенность. — Если вам не нравится здесь, можем перебраться в мой кабинет. Он оглянулся, словно недоумевая: помещение было просторным, да еще с окнами в две стены. — Кабинет Энеш — значительно, невыносимо хуже, — пояснил Ким, стоявший у стены. — Мне уйти? Даниэль качнул головой и снова перевел взгляд на Энеш. Та уже сидела в кресле. Она указала на другое, и Даниэль подчинился. — Нас снимают? — глухо спросил он. — Восемь камер. И моя. — Энеш указала на очки. — Она избыточна, но я не могу отказаться от нее — успокаивает. И полная студия моих сотрудников, следящих не столько за вашими словами, сколько за техническими деталями. Итак. Как поживаете? После бесконечных допросов, судебных заседаний и изучения сотен страниц документов? — Скорее тысяч. — Даниэль еще раз покосился на Кима и сосредоточился на Энеш. — Никак. Я не приучен чувствовать. Вернее, поддаваться чувствам, тем более анализировать их. Есть, разумеется, определенные переживания, которые нам — мне лично спасали жизнь, они юстированы таким образом, чтобы в экстремальных ситуациях именно этому способствовать, но они ни в какой мере не подготовили меня к этим бесконечным допросам. Ким выпрямился, не без удовольствия наблюдая, как Энеш подобралась, чуть подалась вперед и хищно улыбнулась: бессознательно ли, умышленно, но Даниэль только что решил сдаться в плен на ее условиях. Сценарий оставался действительным, но Энеш могла рассчитывать на полную и безоговорочную откровенность. Энеш спрашивала, Даниэль рассказывал: о желании быть военным, об усилиях, которые ему пришлось приложить, чтобы поступить в академию — он звучал мечтательно, словно с удовольствием вспоминал то время. Затем она заговорила об армии — и о ней Даниэль вспомнил много хорошего. Он звучал именно так, как привык Ким: сдержанно, спокойно, невозмутимо, даже флегматично, но позволяя себе остроты куда чаще, чем от него ожидали, и они были куда тоньше, чем можно было предположить. Энеш была удовлетворена, она поощряла именно этот образ, хотя он и был незнаком ей. Затем она спросила о махинациях в армии. Даниэль замолчал — и это соответствовало сценарию — и сказал: — Я могу рассказать о максимально общих схемах. То, с чем столкнулся, является объектом расследования, и занимающиеся им люди не обрадуются, если я поставлю под угрозу их деятельность. — Очень разумно, — одобрительно произнесла Энеш. И Даниэль продолжил говорить. Ким тихонько выскользнул за дверь и вернулся с блокнотом; под голос Даниэля и иногда вмешивавшейся Энеш он начал чертить схемы и делать закорючки, из которых вполне мог получиться неплохой рассказ. — А насилие в армии? — спросила Энеш. — Куда без него? Замкнутые пространства, большое количество людей, в которых развивают и поощряют особые, мужские качества, все такое. — Даниэль пожал плечами. — Я не его имела в виду. Сексуальное насилие, Даниэль. Изнасилование. Вы ведь тоже оказались его жертвой. — Нет! — тут же воскликнул он. Ким вздрогнул от неожиданности: он отчетливо услышал в этом восклицании боль. Энеш гипнотизировала Даниэля взглядом, и он был невыносим Даниэлю: он смотрел куда угодно, но не на нее, пытался непринужденно засмеяться, но тщетно. — Неправда. Ничего подобного. — Насильственные действия сексуального характера, — невозмутимо продолжила Энеш. — Назовите это иначе. — Нет, нет… это просто… было принуждение, да, но… — И был секс по принуждению. Так как мы это назовем? Даниэль откинул голову назад и вцепился в подлокотники. — Это нелегко признать. Особенно если считаешь себя сильным и неуязвимым. В четырнадцать лет, например, когда ты сильней сверстников, занимаешься спортом и не последний человек в классе. А потом тебя насилуют. И ты не хочешь признаваться себе, что именно это было. Или в восемнадцать, в спортивном лагере. С тобой не может случиться ничего такого, ты же лучше, сильнее, ты не заслужил. Или в двадцать пять, да, Даниэль? — Или в двадцать восемь, — выдохнул Даниэль и криво улыбнулся. — Это проблема. Я могу назвать части, в которых на моей памяти проводились расследования… — Не обязательно. Я знаю людей из фондов, занимающихся подобными случаями. Их много. — Но это были женщины. Не мужчины. Нет, не мужчины, — он засмеялся и опустил голову. — Позвольте не согласиться с вами, — мягко улыбнулась Энеш. — Они просто не подавали рапорты. Даниэль поднял на нее глаза. Ким не удержался — покосился на камеры, которые должны были снимать его крупным планом. Потом будет редактура, но главное — что у них будут эти кадры. — Ну хорошо, — согласился Даниэль. — Они просто не подавали рапорты. — Вы, — поправила его Энеш. Он вздрогнул, услышав, что она настаивает на его включении в эту группу. Ким — тоже, сдерживаясь, чтобы не броситься ему на помощь. — Я, — подтвердил Даниэль после паузы. — В моей карьере было несколько командировок в горячие точки. Мы участвовали в освобождении пленников. Женщин и мужчин. Это — это понятно. Это объяснимо. У вооруженных мятежников или военных лордов есть власть и оружие, и пленные — они в принципе бесправны. Но не в части, да еще в мирной стране. И… — он перевел дыхание. — Нет. — Соотношение силы в любом случае не в вашу пользу, если вам приказывает старший офицер. — Да. Мы приучены подчиняться. Мы не можем не подчиниться старшему по званию. И потом… — он смотрел ей прямо в глаза. — Признаться, что ты стоишь на той же ступени, что и пленные — нет. — И все-таки? Как звали человека, совершившего это с вами? — Эйландер. Ральф Эйландер. Не знаю, имеет ли он еще воинские звания, поостерегусь использовать их, — Даниэль выдохнул, беспомощно глядя на Энеш. Она одобряюще улыбнулась ему, потянулась и похлопала по руке. Он неожиданно сжал ее — очень сильно; Энеш только улыбалась. Она продолжила задавать вопросы, Даниэль — рассказывать. От личных столкновений они перешли к приказам, которые Эйландер отдавал ему и Даниэль считал неверными, противоправными даже, но вынужден был выполнять. Не в последнюю очередь, потому что боялся огласки, который Эйландер ему угрожал. — Отличный способ шантажа, — пробормотала Энеш. Даниэль гнусно ухмыльнулся. — Не только для Эйландера, если подумать. Не знаю, каким образом, наверное, при обысках, но его хоум-порно со мной попали в руки доблестным правоохранительным органам, и они использовали его в своих лучших интересах. — Да что вы говорите?! — Энеш даже приподнялась от негодования. Он кивнул. Ким захотел зааплодировать. Запись заняла почти весь день. Даже когда Энеш потребовала сделать перерыв на кофе, а затем на обед, она и Даниэль продолжали говорить, и несколько операторов следовали за ними. Поздним вечером — съемки закончились, Энеш потребовала открыть шампанское и отпраздновать новую веху в ее карьере и их жизнях, случилась импровизированная вечеринка — Энеш ушла к себе в кабинет. Ким, предчувствуя недоброе, потянулся следом. Предчувствия его не подвели: Энеш действительно стояла перед баром, явно движимая страстным желанием напиться. — Полная и совершенная глупость, дорогая, — вкрадчиво произнес он, осторожно приближаясь. — Помочь не поможет, а морда опухнет, а тебе нужно делать твой огромный и великий бизнес. Энеш судорожно засмеялась, на подкашивающихся ногах дошла до кресла и рухнула в него. Ким сел на подлокотник и обнял ее. Они сидели молча: Ким не знал, что сказать, Энеш ничего не хотела говорить. В кабинете было тихо, освещение было включено на тридцать процентов, не больше, за окнами сгущались сумерки. Помолчав, Ким сказал: — Тебе, наверное, не мешало бы отдаться какому-нибудь неукротимому, но при этом нежному и трепетному мачо. Энеш фыркнула и благодарно засмеялась ему в плечо. Вошел Даниэль — без стука и, как ни странно, нерешительно. — Я хотел поблагодарить вас, — произнес он, переводя подозрительный взгляд с Кима на Энеш. — Это было ужасно, но хочу верить, что не зря. — Это очень и очень нужно многим людям, — уверенно ответил Ким, поглаживая ее по плечу. — Ага! — воскликнула Энеш. — Неукротимый, но при этом нежный и трепетный мачо? Даниэль, мой герой, Ким порекомендовал мне терапевтический секс, и вы так удобно подвернулись нам. Не хотите ли таким нехитрым образом поспособствовать восстановлению моего душевного равновесия? Даниэль посмотрел круглыми глазами на радостно скалившегося Кима и молча сбежал. — Слабак! — презрительно фыркнула она и достала из кармана брюк комм. Пролистав несколько сообщений, она хмыкнула и велела Киму убираться, самодовольно заявив при этом: — Кажется, я знаю, кем воспользоваться. До федеральных выборов оставалось четыре дня. Медиа были полны самыми разными историями и предположениями: что из себя представляют неосоциалисты и их радикальные крылья, объявленные вне закона, каковы шансы той их части, которую до сих пор не отстранили от участия в выборах и не лишили лицензии; какая именно партия из традиционных получит большинство голосов, насколько правдивы статьи о Куравчике, точнее, о его сомнительных связях с некими консалтинговыми фирмами, получавшими при почти бывшем правительстве умопомрачительные контракты за сомнительного качества услуги. Насколько тесны в действительности контакты Плакке и еще нескольких высших функционеров из либералов с плутократическими режимами некоторых латиноамериканских государств. Каковы шансы Кристиана Нортштедта, чьи связи с одним из крупнейших, и, наверное, самых скандальных холдингов очевидны, потому что ими заправляет его старший брат. Панельные дискуссии, круглые столы и отдельные интервью были ограничены чисто политическими темами: политики соглашались на участие в них, если редакции программ клятвенно обещали не трогать определенных тем и не приглашать определенных людей из партий-противников, и на фоне околополитических скандалов таки программы выглядели беспомощно; они не собирали приличные аудитории, практически не влияли на рейтинг политиков — но и они были нужны, чтобы еще раз напомнить всем о политических платформах этих партий. Не было ничего удивительного в том, что Матиас Куравчик был занят на бесконечных интервью с благожелательно настроенными к нему журналистами. Для него это было чуть ли не единственной возможностью как-то оправдаться. А эта необходимость становилась все острее, потому что те же фирмы охотно открещивались от любых незаконных связей с ним, хотя охотно отсыпали в его адрес комплименты. Но всплывали некие тендеры для некоторых структур министерства внутренних дел, и оказывалось, что Куравчик очень постарался, чтобы их выиграли фирмы, где он являлся членом наблюдательного совета. И снова приходилось оправдываться, и снова нужно было делать это в тщательно подобранных условиях. Кристиан обреченно смотрел на его трепыхания: о его связях с «НХ» и его главой было известно давно и очень хорошо, он никогда не скрывал, что близок со своими братом и сестрой, но никогда не состоял в руководстве холдинга и его дочерних фирм. Он пользовался удобствами «НХ» вроде самолетов, вертолетов, квартир и гостиниц — но бюджетная комиссия сената оплачивала их в строгом соответствии с законом — то есть не с учетом реальной стоимости услуг, а по своим внутренним тарифам, составлявшим жалкие проценты от нее, а «НХ» никогда не пыталась привлечь это для получения каких-то налоговых льгот. Поэтому, как ни странно, в последние недели перед выборами он не был интересен журналистам. Если, разумеется, не считать Энеш. Она охотно откликнулась на предложение поужинать. Более того, она прибыла, вооруженная очками и агрессивным настроением, была придирчива ко всему, но через пять минут, отпив шампанского, заулыбалась, кокетливо накрутила на палец прядку волос и вопросительно изогнула бровь. — Итак, мой дорогой Кристиан, как ты хочешь воспользоваться моей беспомощностью и незащищенностью? — игриво спросила она. Кристиан с озабоченным видом заглянул ей за спину. — Дорогая, о ком ты только что говорила? — с деланным беспокойством осведомился он. Энеш звонко засмеялась и, потянувшись, похлопала его по плечу. — Я всегда знала, что ты оценишь хорошую шутку. Итак, дорогой? — Сначала ужин. — Кристиан скупо улыбнулся и поднял бокал. Через полчаса легкомысленной светской болтовни они решили выпить кофе — в постели. Кристиан принес поднос с чашками, кофейником, молочником и печеньем, Энеш, уже обнаженная, возлежала в кровати, лениво листая каналы. — Милый, этот Куравчик ужасно нефотогеничен, со стороны старушки Этилии и остальных дряхлых пердунов идея выдвинуть его была жутко опрометчивой, — грустно заметила она и повернулась к нему. Кристиан поцеловал ее ягодицу — Меня до сих пор радует этот выбор, потому что иначе перед камерами стоял бы я, — буркнул он, скидывая рубашку. Энеш с удовольствием наблюдала за ним. — У тебя в любом случае получилось бы лучше. — И я в любом случае ввязался в это дерьмо. И впереди еще пять лет. Энеш поднялась на локте. — Ты твердо намерен тянуть волынку и дальше? Кристиан уперся рукой в кровать, чтобы стянуть носки. — Я не смогу уважать себя, если бойкотирую это сейчас. Глупо с моей стороны, это даже не входило в программу воспитания. — Опустив голову, расстегивая ремень и снимая брюки, он продолжал: — Это самая безнадежная затея сейчас, разумеется. Коалиция с либералами почти невозможна, экологическая партия дышит на ладан, но они, чего доброго, как раз наберут десять процентов чисто за счет протестантов, которые не захотят голосовать за Матиаса или Плакке. Ольшевский, этот старый хрен, если снова окажется в сенате, уничтожит все рабочие протоколы, потому что будет требовать внимания. Энеш, и самое идиотское, сокровище мое, знаешь, что? Она покачала головой. Он навис над ней. — Я хочу знать, что из этого выйдет, — зловеще улыбнулся Кристиан. Энеш торжествующе выдохнула и потянулась к его губам. После поцелуя она сказала: — Кристиан, ты не можешь не быть осведомлен о моем желании немного сменить амплуа. Он хмыкнул, устроился рядом с ней, подтянул поднос поближе. — Сменить? Или просто попробовать новое? Да-да, слухи ходят. — Мой былой протеже, которого ты и Саул так усердно сношали наперегонки — не знаю, насколько он перерос его, но от тебя он научился многим прелестным штукам. Спасибо, золотце, кстати. Он жаждет мести. Любой ценой. Кристиан хмыкнул. — Какая прелесть, он хочет мстить старине Владиславу? Энеш издала утомленный смешок. — Не ему, разумеется. Даже сквозь свои розовые очки он не может не разглядеть, как им попользовались и кто именно — из твоей злонравной семейки. И у него неплохие материалы. — Это хорошо, — задумчиво произнес Кристиан, тянясь за печеньем. — Это будет касаться не только «НХ», разумеется. У него о других концернах тоже неплохие материалы. И даже получше, если позволишь высказаться. Мои детки работают и над этим. Мы начнем с чего-нибудь попроще, злоупотребление властью, все такое. Если хочешь, мы более пристально посмотрим и в сторону Владислава. Он… — Энеш злорадно улыбнулась. — До сих пор любит жизнь во многих ее проявлениях. — Не хочу. — Кристиан скормил ей печенье и погладил по бедру. — Если хочешь, можешь подсунуть информацию кому-нибудь помельче, пусть шелуха вроде семьдесят второго или тридцать девятого, или этих, попсовых каналов раздерут его на части. Пойми, милая, он отличный противник в сенате — жаждет только слушать себя, спорит при помощи множества запутанных фраз, чтобы в конце согласиться. Он мне пригодится. Но и нервы потрепать ему не мешает. Эта истеричка Плакке будет так усердно заниматься своими исками, что мы вполне сможем приходить к компромиссу с ее вице-секретарями. Матиас — идиот и напыщенный индюк. Но пусть он остается президентом. — Он навис над Энеш и прошипел ей в губы: — Потому что я не хочу, чтобы за законы полоскали меня. Много позже он полусидел на кровати; голова Энеш лежала на его бедре. Кристиан поглаживал ее по волосам. — Скажи мне, дорогая, желаешь ли ты кому-нибудь страшных кар? — меланхолично спросил он. — Своему папеньке. Чтобы его перевели в котел поэкстремальней. Еще нескольким десяткам людишек, наверное, тем психотерапевтам, которых приставляла ко мне Этилия. Еще полсотни людей, которых ты не знаешь, и это хорошо. Не буду упоминать суку Эрменгильду, ты слишком привязан к ней. Ах, да! Саула Нортштедта. — Энеш даже подняла голову. — Ему — особенно. Это удивляет тебя. Кристиан задумчиво смотрел на нее. — «НХ», Энеш. Ты знаешь, что это за осьминог. Я читал отчеты, начиная с восемнадцати. Наследник, все такое. Лет с тридцати я доверил это моим советникам. И я тебе признаюсь, они понимали поменьше моего. Что я подозревал всегда, но понял совсем недавно. Саул долго перекидывал активы, играл с кредитами, дробил и объединял, продавал и покупал, все в границах холдинга, и все — прикрываясь налоговыми льготами. Они были, дорогая, и значительные. Не буду утомлять тебя схемами, скажу только, что я вступал в совершеннолетие наследником — или владельцем, не суть — корпорации, стоившей почти миллиард, я приблизился к тридцати пяти, будучи собственником промилле от того богатства. Слышишь? Промилле! Тебе рассказать, где это все? Я, разумеется, могу пользоваться всеми льготами топ-менеджера «НХ», но радости мне это н доставляет. — Как насчет иска? — мрачно спросила Энеш, подозревая ответ. — Тебе напомнить, как закончились предыдущие иски против него? Если и выиграны, то чисто формально, с компенсацией в полтора талера, — Кристиан скривился и тряхнул головой. — Он хитер, он скользок, неуязвим, иногда мне кажется, что бессмертен. Ты не хочешь, чтобы твой щенок поковырялся в бухгалтерии холдинга? Энеш села. — Ты не серьезно, — прошептала она. Кристиан обхватил ее лицо ладонями. — Я заставил многих экспертов поработать над документами. Юристов, финансистов, экономистов. Их заключения составлялись таким образом, чтобы мое имя всплывало в самых невинных контекстах и никак не в качестве понесшей ущерб стороны. Киму нужно будет только ознакомиться, аналитика уже есть. — Он узнает, что это ты! — От тебя? Дорогая, тебе ведь дорога лицензия независимого канала? А то ведь ее отозвать могут. Энеш закатила глаза. — Не пугай, — одернула она его. — Не узнает. Я умею делать невинные глаза. Главное, чтобы мальчишка решился. — Он решится, — усмехнулась Энеш. — Хорошая история куда дороже ему, чем самая страстная любовь. Кристиан сдержался — не вздрогнул. Он был уверен, что Энеш неправа, что для Кима это окажется самым жутким испытанием — после такого демарша сама возможность встречи, хоть какого контакта с Саулом будет будет уничтожена им с особой жестокостью. Но: смотреть за тем, как Саул справляется, будет самым большим удовольствием в его жизни. Игра стоила свеч. Энеш уткнулась ему в плечо. — Он просил меня сбросить историю в архив, — призналась она. — Не публиковать ее. Иначе мне не поздоровится. Кристиан заглянул ей в лицо. — Он ничего не сделает тебе до тех пор, пока у тебя есть лицензия. А она у тебя будет всегда, об этом готовы заботиться многие и многие. — Есть немало других способов уничтожить меня. — Едва ли, Энеш. До тех пор, пока все только решается — да. Но когда все свершилось — какой смысл? Только лишний раз руки марать. Энеш снова опустила голову ему на плечо. — Знаешь, я, пожалуй, пойду. — Она подняла голову и, улыбаясь, посмотрела на Кристиана. — Мы вполне можем справиться к полудню. Хорошее время, согласись. Как раз к вечерним новостям уже договоримся о ретрансляции. Кристиан ухмыльнулся. — Не забудь уведомить меня, когда вы отдадите это в эфир. В полшестого утра не проснувшийся толком Ким сидел перед Энеш в ее студии. — Сейчас сюда подтянутся остальные. А нам пока нужно поговорить. — Хмуро сказала она, ходя между ним и столом. — Ты знаешь, как хорошо осведомлены люди, готовые платить за информацию? Иногда они даже готовы поделиться ею, потому что это будет значить неприятности для других людей. — Ким недоуменно смотрел на нее. Энеш поставила перед ним стул и оседлала его. — Саул Нортштедт, Ким. Не без его помощи я стала известной. Не без его помощи стал известным ты. Задержали тебя тоже не без его ведома. Сейчас мы бодаемся из-за тебя с прокурорами, которые, по слухам, в свое время попустили очень мягкие обвинения против фирм «НХ». Потому что Саул Нортштедт им платил. Надо ли говорить, что они куда более агрессивно настроены к тебе, чем в свое время к нему? И сейчас он хочет, чтобы я свернула твои репортажи. По крайней мере, в той их части, которая касается его. Остальные — они-то как раз могут страдать, но не «НХ». Мальчик мой, я уже не помню, сколько это длится. Я бессильна перед ним, как никогда и не перед кем. Если он сейчас позвонит мне, я пойду ведь. И ты тоже. Если он тебе позвонит — побежишь? Бегал ведь. Он рассказывал. Ким ошеломленно смотрел на нее. Он понимал только одно: Энеш хотела уничтожить его репортажи. Дело его жизни, кульминацию его глупой карьеры. — Не делай этого, — тихо взмолился он. Энеш ухмыльнулась. И протянула ему небольшой футляр с картами памяти. — Здесь внутренняя отчетность по «НХ». И аналитика. И у тебя есть пять часов, чтобы встроить в твои рассказульки хотя бы пять минут из этого. — Ты не будешь ничего отменять! — выдохнул Ким. Энеш покачала головой. — А ты вытрешь о него ноги со всевозможным озверением. — Энеш, но твой канал — «НХ» ведь и его владелец! Она торжествующе улыбнулась. — Он через третьи руки был владельцем концерна, который владел моим влогом. Так-то они могли плясать у меня на загривке, но теперь влог выкуплен, преобразован в медиа-фирму, а она принадлежит мне одной. Даже права на трансляцию размещены таким образом, чтобы никак не быть связанными с «НХ». Иди работай, мальчик, и предоставь решать все проблемы мамочке. — Она легонько хлопнула его по щеке, и Ким ухватился за ее руку и прижался губами к ладони. Даже всхлипнул, к немалому удивлению Энеш. — Прости меня, — прошептал он. — Не подведи меня, — улыбнулась она. Кристиан Нортштедт принимал участие в совещании руководителей партийной секции, когда помощники встревоженно прошептали ему, что назревает кризис. Через три минуты он смотрел репортаж Кима Чарского — по заверениям, первый из серии минимум в двенадцать частей — и изображал высшую степень изумления и даже отчаяния. «НХ», а с ней другие обвинялись в коррупционных связях с самыми разными правительствами, не только европейскими, налоговых махинациях, нарушении финансового законодательства и компрометации государственной безопасности; в картельных сговорах и торговле инсайдерской информацией. В связях с антиконституционными элементами — потому что существовали вполне серьезные подозрения в связях отдельных сотрудников холдинга с участниками бунтов и даже с людьми Урслера. Ким мог доказать только контакты, имевшие место значительно позже того времени, когда восстания приобрели относительно упорядоченный характер, но это было вполне в духе Нортшетда, да и других — воспользоваться ситуацией. Благо, это стоило им всего ничего, а в результате можно было рассчитывать на правительственные льготы, страховые выплаты и возможность ввести особый трудовой режим на предприятиях. Оставшись наедине с собой, он налил коньяка и уселся в кресло, торжествующе улыбаясь. Саул выкрутится, он не сомневался. Но сначала потеряет очень многое. Саул Нортштедт узнал о репортаже над Индийским океаном. Он внимательно посмотрел его, связался с Энеш — и хмыкнул: она заявила, что для только становящегося на ноги медиа-предприятия такая история только дар небес, и Саул не помешает ей. «Конечно, дорогая, позже я еще раз подумаю, как именно не мешать тебе», — пробормотал он. И начал читать сообщения от адвокатов: с ним жаждали встретиться федеральные прокуроры, судьи решали необходимость его задержания и выдачи ордера на обыск рабочих и даже личных помещений. Пришло сообщение от Киприана: он предпочел остаться в Македонии и побудет там, пока не уляжется истерика. Саул отбросил комм и еще раз включил репортаж Кима. Закинул руки за голову и вытянул ноги. — Не поверю, чтобы все это он отправил еще и этим идиотам, — хмыкнул он. — Или она. Неплохая работа, крошки мои. Немного поверхностно, но что с вас взять. Но неужели вы думаете, что это обойдется мне во что-то большее, чем денежные штрафы? И какие аресты, какие обыски? Какие картельные сговоры? Его отец проходил через нечто подобное. Несколько лет расследований, следственная группа в сто пятьдесят человек, обвинительное заключение почти в сто томов, судебный процесс длиной три года — и завершенный в связи с истечением срока давности. Уже при Сауле компании его холдинга оказывались ответчиками по разным искам — иногда было неприятно и даже болезненно, но не смертельно. Даже если «НХ» придется тяжело, ничего не мешает вспомнить, кто является его основным кредитором — крохотная консалтинговая фирма в Ирландии, исправно субсидировавшая разные предприятия холдинга, кредитовавшая их и щедро делившаяся процентами по кредитам со счетами Саула и Эрменгильды, переподчинить предприятия, раздробить или перепрофилировать «НХ», и пусть обвинения погрязнут в бесконечном выяснении их объекта. Да по большому счету, можно было бы смело отказаться от «НХ» и отправиться с Эрменгильдой куда-нибудь в Индонезию, чтобы проживать там деньги, которых у них было куда больше, чем нужно. И подыхать от скуки. Еще одно сообщение заставило его распорядиться, чтобы пилоты направлялись в другой аэропорт: в том, где они изначально собирались приземляться, их ждала толпа журналистов и полиция — для задержания. В другом аэропорту Саула уже ждал вертолет, и через пятьдесят минут он ехал домой. Эрменгильда встретила его в спальне — пощечиной. — Что это значит? — процедила она. Саул задумчиво потер щеку — и ударил Эрменгильду. Она навзничь упала на кровать, перевернулась и попыталась пнуть его. Саул схватил ее за волосы и потянул к себе. — Что это значит? — терпеливо поинтересовался он. — Все говорят о твоем аресте. Ты же говорил — утверждал — что держишь свою шлюху под контролем. Что вся эта дрянь сгниет в каких-нибудь архивах. Это — твой контроль?! Она вцепилась ногтями в его щеку; Саул не без усилия оторвал ее, прижаль Эрменгильду лицом к кровати. — Дорогая, у тебя достаточно средств, чтобы убраться из дома, в котором мы живем по милости нашего малыша Кристиана, и отправиться к чертям собачьим. Как насчет Бразилии? Китая? Австралии? — Кристиан собирает пресс-конференцию, — пробормотала она. Саул отпустил ее, Эрменгильда села, потрогала губу и поморщилась. Он попросил Маркуса принести льда и подошел к окну. — Я был уверен. Наверное, самонадеян. — Он усмехнулся. — Если после этого Кристиан не выиграет выборы, я очень расстроюсь. — Он их проиграет! К чертям собачьим! — вскочив, заорала Эрменгильда. — Два года рвать кишки — чтобы беспомощно смотреть на экран и быть не в состоянии ничего делать?! Саул развернулся к ней с горящими глазами. — Ты ничего не знаешь, — прошептал он, сообщая ей, что именно говорить и как вести себя. Вскинул руку, когда она попыталась что-то сказать, упреждая, продолжил, любуясь ею: — Ты ничего не знаешь. Твое дело маленькое, получать дивиденды и заботиться о благотворительности. — Он приблизился к ней. — Гильда, если ты хочешь сбежать куда-то еще, оставить все этим шакалам, скажи сейчас — и пусть рвут. Мы уедем. Я построю тебе новое королевство — где хочешь. Скажи! — он приблизился к ней, обнял прижал к себе, осторожно поцеловал рану на губе. — Мы можем. Она легонько хлопнула его по щеке. Не пощечина, нет — предупреждение. — Я хочу остаться здесь. Верни мне все. — Яростно сверкнув глазами, велела она. Саул повернулся к Маркусу. — Аптечку захватил? — спросил он. — Разумеется, — сухо ответил тот. Саул отстранился, удовлетворенно наблюдая за ней. Пресс-конференция Кристиана была сдержанной, в меру обличительной, в меру раскаянной, он пообещал тщательно следить за тем, чтобы расследование проводилось в строжайшем соответствии с законом и в кратчайшие сроки. И через два часа не без удовольствия узнал, что его рейтинг вырос на несколько пунктов. И он был почти не удивлен, когда, вернувшись в квартиру, застал в ней Саула, полулежавшего на диване, читавшего книгу. — Был на допросе, — любезно сообщил он. Кристиан встал перед ним, не понимая, бояться ему или радоваться. — Приятные ребята, неглупые. Что только в этой дыре делают, могли бы просиживать задницы в лучших адвокатских конторах. Неплохая идея, дитя. Избавляться от холдинга в его нынешнем состоянии — то еще проклятье. С четырьмя банкротствами на шее он никому не нужен. Нам в том числе. Кристиан опустился перед ним на колени, готовясь к удару, к тому, что он встанет и уйдет; он опустил голову, и на его ресницах начали собираться слезы. — Гильда очень зла на тебя, — осуждающе произнес Саул, оценивающе глядя на него. — Ты ведь выиграешь для нее эти выборы? Ким кивнул и содрогнулся от рыданий. — Я сброшу Матиаса, это получится, — выдавил он. — Ну будет, — успокаивающе проговорил Саул, подтягивая его к себе и прижимая. — Жаль, что придется держаться друг от друга подальше. Знаешь, а я ведь был уверен, что ты не выдюжишь. Он провел ладонью по щеке Кристиана — тому не на шутку начало казаться, что Саул прицеливается для смертельного удара. Но — тот легко поцеловал его, глядя поверх головы. — И все? — беспомощно спросил Кристиан. Саул засмеялся. — Меня возбуждает сама мысль о том, что я буду сношать премьер-министра федерации или хотя бы вице-премьера, — самодовольно признался он. — С чего бы мне избавляться от этого удовольствия? После его ухода Кристиан долго сидел на диване — на том же месте — и смотрел в потолок, обдумывая план бегства: просто дойти до аэропорта, сесть в самолет куда-нибудь в Азию, там снять какой-нибудь домик и жить до конца своих дней на свои деньги. Не смотреть телевидение, не читать газет. Возможно, писать мемуары. И время от времени принимать в гостях Энеш. И — Кристиан вскинул голову. Это было чистой воды сумасшествие, и для этого он был недостаточно безумен. Чуть меньшим сумасшествием было остаться и мучить себя дальше, и оно было Кристиану куда привычней. Он нашел в себе силы, чтобы дойти до кухни и сварить себе кофе. И, стоя у окна и мелкими глотками отпивая его, Кристиан усмехнулся, подумав, что Саул может наслаждаться ситуацией куда больше, чем обычный, вменяемый человек: компания идет ко дну, на него смотрят либо как на врага, либо как на предателя, выхода нет. Он действительно благодарен Кристиану. И Эрменгильда — для нее это отличная возможность уничтожить пару-тройку десятков врагов. И он. Потому что если Саул бы искренен, его, Кристиана, бывшего неудачника, ждут пять лет жарких, пусть и спорадических отношений. Ради этого Кристиан, недостаточно сумасшедший человек, был готов на все.